В то время, когда нас вывезли, мы жили в доме Звидры в деревне Арклениеки Вараклянской волости бывшего Вилянского уезда. В ночь на 25 марта 1949 года из тогдашнего села Берзкалница вывезли три семьи: семью Петериса Бриедиса: Петериса (1909 г. р.), его отца Андрея (1866 г. р.) и мать Анну (1882 г. р.). Жены Петериса Валии (1920 г. р.) и дочери Айны (1943 г. р.) в ту ночь дома не было, их вывезли в 1952 или 1953 году, поскольку они были включены в список; семью Юлия Бриедиса: жену Юлия Элину (1905 г.р.) и дочь Мирдзу (1939 г. р.). Юлий той ночью сбежал, а осенью 1949 года сам уехал в Сибирь к жене и дочке; семью Юлиана Звидриса: моего отца Юлиана (1908 г. р.), маму Паулину (1912 г. р.) и меня — Станислава (1940 г. р.). Ночью после полуночи к нам в дом пришли трое солдат, двое из них были местными — ястребок или истребитель (боец истребительного батальона, помощник чекистов), сельский староста Константин Звидрс и Инданс, один из тех, кто подписал документы на депортацию. Когда мы были в Сибири, у нас был хороший комендант, который показал нам все документы на высылку. Там стояли и подписи Салемона Юскевича и Солземниекса — все трое подписавшихся были нашими соседями, у которых было мало земли и бедные хозяйства. А наше хозяйство считалось кулацким, потому что у нас было много земли и работники, чего Советы не допускали. Они подписали документы, возможно, в надежде на то, что получат что-то от нашего хозяйства, или их просто заставили, и у них не было другого выхода. Солдаты в ту ночь были добрыми, они нам сказали: «Берите по возможности больше вещей!» Я еще спал, но потом мама меня разбудила. Папа сидел в комнате за столом в подштанниках, и его допрашивал офицер, оформлявший документы. Когда все было готово, отцу разрешили одеться. Один солдат даже помогал моей маме собрать вещи, он положил крупу, фасоль, сало, хлеб. В ту ночь у нас ночевали моя двоюродная сестра Анна Сарна (ныне Строде) и швея Валия (она время от времени приходила к нам шить одежду). Им велели идти домой. Мы нагрузили полную телегу вещей, солдаты были очень хорошие, говорили, что надо брать много вещей, сами нам помогали и отвезли нас на нашей лошади. Бабушка Домицелла осталась дома. Она считалась членом другой семьи. После войны, когда вошли русские, они с сыном Юлианом разделили землю. Вывозили тех, кто был в списке. С таким же успехом могли забрать и двоюродную сестру Анну, и швею, как в других местах. Когда мы добрались до Вараклян, уже светало. В Вараклянах нас всех отвезли в милицию (на нынешней улице Пилс). Там было очень много людей. Пришла тетя Зепа (сестра моего отца), она хотела забрать меня, но мама не дала, сказала: «Что будет, то будет, не надо». После того, как нас вывезли, в наш дом зашла милиция, разграбила все, выгнала Домицеллу. Потом приехала комиссия из сельсовета, описала имущество, составила акт, но он был неправильный, потому что многое уже было разграблено. Вечером нас на машинах отвезли в Виляны, на вокзал, эшелон был полный. Ночью мы двинулись в путь. Ни до, ни после этого нам не говорили, куда нас повезут. Мы до последнего момента не знали, куда едем, лишь примерно понимали, в какую сторону. Вагоны были битком набиты, там было темно, есть нам не давали. Когда приехали в Россию, нам дали хлеб и какую-то похлебку. Это было либо в Москве, либо в Великих Луках. Тогда впервые открыли и окна. Туалет представлял собой дырку в полу или ведро. Когда поезд остановливался, люди выходили по нужде на рельсы. В пути прошло две недели. По дороге многие заболели и умерли. Были и груднички. Милда Менгеле родила в поезде дочь. За Уралом охраны на остановках было уже гораздо меньше, можно было подойти к передней части вагона. Отец ехал в Сибирь уже второй раз в жизни. Первый раз это было в 1944 году — он воевал за Мадоной в направлении Екабпилса и был ранен. Он был связистом, переносил провода. Они шли с командиром взвода, и командир наступил на мину, через какое-то время он умер, а отец был ранен в обе руки. Чудо, что осколки не попали в грудь. Когда дома узнали, что отец ранен, Домицелла отправилась его искать. Но когда она приехала в Крустпилс, эшелон уже ушел. Отца увезли в Западную Сибирь, за Урал — в Курган, в госпиталь. В декабре похоронили дедушку Доната, а в феврале 1945 года вернулся отец. Поезд остановился в Западной Сибири — в Туганском районе. Всех высадили, все сидели на своих вещах. Была середина апреля, но там еще была зима. Приезжали люди из окрестных колхозов, забирали семьи. Там все было распределено — сколько какому колхозу полагается. За нами приехали на второй день. Нас было несколько семей: обе семьи Бриедисов, Регина Савицка с тремя детьми (учительница из Лудзы), Янис Шарипо с семьей, мать Шарипо с сыном и дочерью, Николай Менгелис (1913 г.р.) со своей семьей — женой Милдой (1919 г. р.) и дочкой Вией (1949 г. р.) из Вараклян, и еще одна семья. Все уже уехали, осталась одна женщина с маленьким сыном. Никаких вещей у них не было — несколько узелков. Их никто не взял, женщина там же и скончалась. Что стало с мальчиком, неизвестно. Сани в то время тянули быки, были и лошади. Мы проехали еще около 50 км. На полпути остановились, ночевали на заезде. В одном доме уже заселились латыши — за столом сидели две пожилые женщины. На столе был маленький кусочек хлеба. Они сказали, что это их последняя еда, больше ничего нет. Вечером следующего дня мы приехали в деревню Усовка (около 15 домов) — Турунтаевский сельсовет, колхоз «1 Мая». Нам дали один конец дома, в другой жила Регина Савицкая со своими детьми. Комнаты были протоплены. Когда мы обосновались, отца и мать стали отправлять работать на ферму. Мальчики Регины продолжили обучение, потому что знали русский язык. Я в Латвии учился в 1-м классе, но в Сибири учебу продолжить не смог, потому что у меня были проблемы с русским языком. Летом выучил русский язык, а осенью начал ходить в школу. Отец очень хорошо говорил по-русски, а маме было трудно, она русского языка не знала. Петерис Бриедис стал бригадиром на овцеферме. Однажды по документам выяснилось, что одна овца лишняя. Ее, конечно, зарезали, и мы какое-то время хорошо питались. Школа находилась в соседней деревне, на расстоянии трех километров. В школе было четыре класса. Все учились в одной комнате, был один учитель на 15-20 учеников. Мы писали в тетрадях, чернил почти не было. Их делали из сажи. Затем появились карандаши. Книги были у всех. Учитель Иван Степанович Усов не имел образования. Потом пришли молодые учителя, и Усова поставили счетоводом в колхозе. Ему там было трудно. Как учитель он был очень хороший, обо всем можно было договориться. Позже мне не составило труда учиться и в другой школе. Летом матери приходилось косить, мужчин на такую работу не посылали. Группа женщин выстраивалась в ряд и косила. У нашего дома была соломенная крыша, ее приходилось менять каждый год. На вторую зиму мы пошли жить к соседке — русской женщине с маленькой девочкой. В 5-м–7-м классе я ходил в школу в Турунтаеве. Осенью, весной — 10 км, зимой — 24 км по объездной дороге и при морозе около минус 50 градусов. Роберт Савицкий жил в интернате, а я — у Николая Менгелиса. У него еще жили Янис Шарипо и Юлий Бриедис. Они стали трактористами. Потом Юлия Бриедиса назначили бригадиром. Когда у нас уже была корова, я зимой в металлических мисках носил в школу замороженное молоко, которое потом в школе размораживал. В школе было много немцев. Две немецкие девочки учились в 5-м классе. Они сидели позади меня и тыкали в спину. Я однажды развернулся и подергал их за косички. Учительница это увидела и, конечно же, виновным был я. Были еще и украинцы, русские, латыши, дети разных национальностей, никто не подвергался дискриминации. Учительница немецкого языка злилась, что немецкие ученики говорили на другом диалекте. Самое страшное было в 6-м классе, потому что учеба проходила в две смены. В субботу уроки заканчивались в восемь часов вечера. Домой мне приходилось идти пешком — 24 км по метели. Дорогу нельзя было разглядеть. Я отморозил нос и уши, и в Латвии еще два года после этого кожа слезала. Дышать можно было только через шарф. Если дышать через рот, горели легкие, поэтому еще и сейчас я часто страдаю бронхитом. Сестра отца Гелите (Хелена Леймане) присылала нам из Латвии муку и топленое масло. Часто посылки до нас не доходили. Сначала у нас был другой комендант, но потом вместо него пришел хороший. Его самого вышвырнули из ЦК и отправили на работу в Сибирь. Каждый месяц комендант ходил собирать подписи. Он остался ночевать у нас. Было правило, что нам не разрешалось никуда выезжать. Но когда мы обосновались, мама поехала в Томск — поехала торговать. Однажды, когда приехал комендант, мама была в Томске продавать поросят. А он просто улыбнулся и записал, что все дома. В первую весну ссылки у нас не было ничего, пришлось менять одежду на семенной картофель. Мама привезла из Латвии несколько ночных рубашек. Мама меняла их на еду, а потом русские женщины ходили по деревне в ночных сорочках матери, как в платьях. В первый год с колхозных полей выкапывали для еды картошку, оставшуюся с осени в промерзшей земле. В виде каши ее клали на вощеную сковороду, потому что не было жира, и запекали. Было очень вкусно. В первое лето мы собирали дикие травы, обменивали тряпки хотя бы на литр молока. Варили эту траву с молоком и ели. Осенью были капуста, помидоры, огурцы. Сами русские тоже были бедными. Если у них была корова, то нужно было сдать норму масла. Если были свиньи, приходилось сдавать их кожи. Если не сдавали, описывалось имущество. Летом выжить было легко, мы питались лесными растениями. Но это была очень скудная пища, и через некоторое время нам снова хотелось есть. За лето животы от голода раздувались. Осенью ели шишки, кедровые орешки. В тайгу мы не ходили, там поваленные деревья лежали одно на другом. Как-то раз мальчишки все же пошли в лес за орехами, но опустился туман, и они заблудились. Выход искать не стали, остались в лесу на ночь. Все жители деревни собрались и пошли их искать, кричали, аукали. Они слышали эти крики, но не отзывались. На следующее утро, когда рассвело, мальчики пошли в том направлении, откуда слышали крики, и вышли из тайги. На краю тайги была колхозная пасека. Туда отправляли на работу. Зимой пчел держали в погребе, чтобы не замерзли. Однажды мы с отцом на опушке тайги складывали стог сена. Мне захотелось пить, и я побежал к ручью. Лег на живот и увидел свежие следы медведя. До сих пор не помню, попил я или нет. Однажды мы с Володькой (другом Володей Басковым) пошли проверять кротоловки на опушке тайги. Вдруг мы услышали, что как будто кто-то рычит. Рев становился все громче. Я стоял у высокой березы и в одно мгновение быстро взобрался на самую ее верхушку. Володька стоял у тонкой рябины и тоже залез на нее. Оказалось, что ревела мама Володьки — она решила нас попугать. Конечно, слезть с березы было гораздо труднее, чем залезать за нее. Летом мальчики ловили кротов, выделывали шкурки, сдавали их и покупали рубашки в школу. Зимой охотились, ловили зайцев. Дочь Юлия Бриедиса Мирдза, которая была на год старше меня, заболела воспалением легких и умерла. В 1952 году ее похоронили рядом с бабушкой. На похороны собрались все латыши. Когда в 1953 году умер Сталин, коммунисты плакали, а мы радовались, потому что у нас появилась надежда. Когда к власти пришел Хрущев, русские коммунисты «переобулись». Летом деревенские мужики ходили охотиться на медведей, мяса на всю деревню хватало. Был в деревне один конь, Гнедко, который не боялся медведей. Я за ним ухаживал. Однажды отец послал меня с телегой за дровами. Я неправильно повернул лошадь на склоне, и телега опрокинулась. Лошадь тоже была вверх ногами. Гнедко был конем спокойным, особо не сопротивлялся. Я быстро распряг коня, и он остался жив. Если бы я сам шел за телегой, то меня бы не было в живых. Как-то весной я из школы, из Турунтаева, шел напрямик. Снега на полях уже не было. Подошел к реке. У реки был мост, по обе стороны от него были бревна. В 100 метрах была деревня. Было весеннее половодье, поэтому и мост, и бревна поднялись. К тому же был уже вечер. Если вернуться назад, то пришлось бы идти 24 км. Я быстренько пробежал по трехметровым бревнам, чтобы они не успели утонуть. Школьные брюки были залатаны до невозможности. Зимой я ходил в фуфайке, ватных штанах и валенках. Перчатки были сделаны из собачьей кожи. Летом надо было гонять лошадей в ночное. Там я впервые сел на лошадь. Срубали две березы, на них накладывали траву или сено. Траву возили в яму, сено — в копны на поле. Осенью с середины сентября до середины октября в школе надо было отработать 15 рабочих дней. Мы с отцом вили веревки. За несколько дней мы их свили. Местные русские были очень религиозны, у каждого дома были иконы. Если русский заходил к соседу, он поворачивался к святому образу и крестился. Мы также втихаря отмечали церковные праздники, читали молитвы. Позже, когда у нас появилась овца, мама пряла пряжу и вязала. Односельчане научились у нас каким-то навыкам. Сначала, когда мы приехали, они не умели делать ни творог, ни масло. Мать их научила. Мясо у них обычно за лето портилось, потому что было неправильно засолено. Даже в колхозах они сажали картошку под лопату, распахивали борозды мотыгами. Позже появился плуг. Латышей стали назначать бригадирами, потому что они были трудолюбивыми и умели распределять работы. Местные даже не умели правильно запрягать лошадей. Однажды зимой присланный из города будущий начальник сельсовета чуть не замерз, потому что не знал, как запрячь лошадь. Когда я учился в 7-м классе, в 1956 году моего отца освободили, потому что он воевал. Сначала мы с отцом не хотели возвращаться в Латвию, потому что уже обосновались в Сибири. Я знал язык, но потом мама нас уговорила. Она ни за что не хотела оставаться на чужбине. Я сдал экзамены в школе. В апреле мы с мамой тоже получили документы об освобождении, на два месяца позже, чем мой отец. Мы продали скот, дом, поехали в Томск. Пробыли там один день. Скинулись с Петерисом Бриедисом и купили маленький вагон для вещей. Один человек должен был сопровождать вещи, а остальные могли ехать на пассажирском поезде. Но нам казалось, что вместе было бы интереснее, и мы все поехали домой в своем вагоне с вещами. Поездка была интересной — мы могли открывать двери вагона и наблюдать за природой и окрестностями. В пассажирском поезде не было бы так интересно. Из Сибири мы выехали в середине июня, в пути провели две недели. Если бы ехали на пассажирском поезде, нам хватило бы и недели. В Вараклянах наш вагон отсоединили. Мы с мамой пошли к тете Геле, отец остался сторожить вещи. Два года мы прожили у Гели, и помаленьку строили дом в Арклениеках. В 1958 году заселились. Наши бывшие дома (старый и новый) были разобраны и вывезены, остался только хлев, который нельзя было разобрать. А наши вещи были разграблены сразу после высылки.
Спасибо Латгальскому культурно-историческому музею и заведующей отделом фонда Ренате Ванцане за материалы, предоставленные для написания этой статьи.
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Фото из фонда Латгальского культурно-исторического музея
Komentāri