Сегодня, 25 марта, в Латвии отмечают День памяти жертв коммунистического террора. Государственные флаги в этот день развеваются с черными ленточками, напоминая о трагических исторических событиях, когда в 1949 году советская власть осуществила повторную депортацию латвийского народа, коснувшуюся тысяч людей, в том числе и детей.
25 марта 1949 года в Сибирь были высланы люди, которые работали на своей земле, учили детей — их депортировали как «кулаков» и врагов народа. Там, в далекой и холодной Сибири, терпя унижения и боль, тысячи депортированных смогли выжить, согревая в своих сердцах надежду вновь вернуться на родину.
Сегодня по всей Латвии пройдут мероприятия, где будут поминать жертв коммунистического террора. В Резекне — в местах памяти репрессированных и у памятника «Едины для Латвии» — цветы возложат и представители местного отделения Латвийского объединения политически репрессированных. Среди них — член правления Резекненского отделения Алфред ЖУРАВСКИЙ.
Алфреду было всего шесть лет, когда его с семьей выслали в Сибирь.
— Расскажите, как все это происходило?
— Я родился в Резекне. У моего отца был небольшой дом неподалеку от кладбища. Но отца арестовали в 1944 году, так как он был айзсаргом. Говорили, что его сдали местные жители — его арестовали, а затем выслали в Мордавию, где он отбывал срок. Мой отец Янис Журавский был учителем музыки в Резекне. Он играл на скрипке и на органе — в Резекненской лютеранской кирхе. Я точно не знаю, где он работал. О нем у меня почти не осталось никаких воспоминаний. Мы выросли без отца. Мать Констанце родом из Сакстагала, поэтому мы жили там. Мама работала в Сакстагальской школе — учителем начальных классов. Когда в 1949 году начались депортации, мой брат Роберт учился в первом классе, а мне тогда исполнилось шесть лет. Нас выслали как националистов — вражеские элементы для социалистического общества. 25 марта, как и многих тогда, нас разбудил ночной стук в дверь. Вывезли нас троих — маму, меня и брата. Везли на повозке. Бабушки в списках не было. Помню, что нас охраняли люди с винтовками. Нас отвезли в сельсовет, а затем на Сакстагальской железнодорожной станции «загрузили» в вагоны для скота. Вот так и началось наше «путешествие». Я уже не помню, как долго мы ехали. Когда в 1953 году умер Сталин, детям разрешили вернуться домой. Мы находились в Полтавке Омской области. Мама связалась со своей матерью — нашей бабушкой — она жила в Сакстагале. В Полтавку кто-то приехал в гости из Резекне, и под их надзором мы с братом отправились домой — в Сакстагалс, а мать осталась в Полтавке. Отец отбыл свой срок — 10 лет — в Мордавии, затем его ожидали пять лет ссылки — его отправили в Красноярск. Как только отец смог связаться с мамой, она тут же отправилась к нему в Красноярск. А мы на тот момент уже вернулись в Латвию. Спустя два года на родину вернулись и наши родители.
— Что вам больше всего запомнилось о высылке в Сибирь?
— На Сакстагальской станции нас загнали в вагоны для скота. Помню, из окрестностей Лиужы Сакстагальской волости с нами ехала одна русская женщина, которая в дороге умерла. Иногда поезд останавливался, и нам разрешали выйти «по нужде». Делали мы это все вместе — и мужчины, и женщины… Нашей конечной точкой был городок Исилькуль Омской области. Когда мы туда приехали, там уже была глубокая зима. Нас посадили в машины и увезли в деревню Еремеевка, которая находилась в 200 километрах от Исилькуля. Там мы провели год. В Сибири мама не могла работать учительницей. Она трудилась в колхозе — пасла скот, а мы, дети, ей помогали. А потом, не знаю, почему, нас отправили в Полтавку. Там мама работала на швейной фабрике — шила фуфайки. Мы с братом помогали, чем могли. Мы уже могли заработать какую-то копеечку, помогая на стройке. Иногда из Сакстагала нам приходили посылки. Жизнь у нас была нелегкой… Когда мне исполнилось семь лет, я пошел в школу, совсем не зная русского языка. Но в младших классах мы с братом были отличниками. Не знаю, как такое может быть, но идеология действительно меняет людей. Я также должен был быть в рядах пионеров. Помню, у мамы не было денег купить этот красный галстук, и я очень огорчился — плакал. Ведь я же был отличником. Спустя какое-то время я уже чувствовал себя наравне с местными. Да, поначалу одноклассники пытались обзывать меня фашистом, но я не давал себя в обиду. Свои школьные табеля (со времен Полтавки), где почти одни пятерки, и Похвальные грамоты я передал музею «Колнасата». Для нас, латышей, освоить чужой язык, как оказалось, было совсем несложно. Полтавка находится на Западно-Сибирской равнине. Зимой столбик термометра там опускается до минус 40 градусов, много снега, а летом — засуха и жара до +30—40 градусов.
— Как у вас сложилась жизнь после возвращения на родину?
— Когда я вернулся в Сакстагалс, 5-й и 6-й класс я окончил на русском языке, а уже в 7-м классе перешел на латышский поток. С братом мы жили у бабушки Олеси Санговичи в центре Сакстагала. Этого дома там уже нет — сгорел. Вдоль дома вела старая неасфальтированная дорога. У бабушки еще жил и мамин брат Петерис Сангович. Он работал директором Сакстагальской школы. В принципе мы жили без родителей. Впоследствии мама старалась вообще не говорить о депортации, о том, кем был наш отец, в чем мы были виноваты, за что нас выслали… А по сути, мы ни в чем не были виноваты. Мама работала простой учительницей — в чем она могла быть виноватой? И у отца не было никаких грехов, он тоже был учителем и айзсаргом. Сейчас они называются земессарги. Когда из Сибири вернулись родители, отец какое-то время работал в Стирниене учителем музыки. У родителей вообще были проблемы с устройством на работу. Бывший ученик отца Виктор Трасун, который стал председателем колхоза под Огре, пригласил туда моих родителей, и они переехали. Мама там же и умерла — от туберкулеза. Вероятно, сказалась жизнь в Сибири… Я окончил Рижскую 49-ю среднюю школу. Затем год проработал на ВЭФе, потом три года отслужил в армии, еще год поработал на заводе и поступил в Рижский институт инженеров гражданской авиации. Однажды, когда я поехал на мотоцикле к родственникам в Сакстагалс, познакомился там со своей будущей женой Агнессой Ромиславой. Она из рода Трасунов. Мы поженились. Она училась на стоматолога и по распределению была отправлена работать в Резекне. Меня тоже ожидало распределение — по всему Советскому Союзу; нужно было выбирать, куда ехать, чтобы работать по своей специальности — авиационного инженера. Но поскольку жена уже работала в Резекне и никуда не хотела переезжать (и ее родители жили здесь), то по закону меня должны были отправить туда, где работает моя жена. Поскольку в Резекне авиационные инженеры были не нужны, я получил свободный диплом. Сначала устроился на Завод железобетонных конструкций, где проработал несколько лет, затем около 30 лет проработал на «Рэбире». На пенсию вышел, когда «Рэбир» развалился. У нас двое детей — один живет в Лимбажах, у него уже две дочки и сын, а другой — недалеко от Сигулды. Мой брат Роберт тоже учился в Рижской 49-й средней школе. Потом он окончил Техникум электромеханики, который числился под ВЭФом, его призвали в армию. После армии он устроился на Рижский завод полупроводниковых приборов «Альфа» и был начальником цеха (от редакции: Рижский завод полупроводниковых приборов «Альфа» был одним их первых предприятий в СССР, где в 60-е годы начали производить интегральные микросхемы; их в основном использовали для нужд военного комплекса и космической отрасли СССР). Когда в Гулбене открыли завод «Митранс», который оказался под крылом «Альфы», Роберт переехал туда, женился. У него есть сын и дочь. Несколько лет назад Роберта не стало.
— Вы работаете и в обществе репрессированных…
— Когда я работал на «Рэбире», один коллега узнал, что я репрессированный, и рассказал об этом своей жене, которая уже состояла в этом обществе. Меня пригласили туда, а позже — избрали в правление. Я не очень хочу вспоминать о тех временах, раньше даже на памятные мероприятия не ходил. Теперь хожу. Не хочется воспоминать об этих репрессиях — ничего же хорошего там не было… Но жена мне говорит: «Ты должен пойти и рассказать обществу». Молодежь должна знать историю, но большую часть история не интересует. Недавно были в «Горсе» — на постановке о Трасуне, и среди зрителей было много детей. Вот только было видно, что большинству из них этот спектакль был совсем неинтересен — впереди сидящие громко разговаривали между собой, один и вовсе вышел из зала…
— Спасибо за беседу!
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Фото из альбома Алфреда ЖУРАВСКОГО и из фонда музея Франциса Трасуна «Колнасата».
НИКОМУ ТАКОГО НЕ ПОЖЕЛАЮ…
Уважаемая редакция! Прошло 76 лет с того страшного дня, но то, что произошло, не забывается! Я написала историю своей семьи – если посчитаете возможным, то опубликуйте ее. Заранее благодарю.
Существует такая легенда. Однажды Бог спустился на землю и подошел к молодым людям, к людям средних лет и к старикам, и всем он задал один вопрос: чего они хотят от жизни? Ответ у всех был почти одинаков. Все ответили, что хотят счастья, хорошей работы и семьи, обеспеченной жизни. А вот добиться этого получается не у всех. Жизнь каждого человека очень и очень непредсказуема. И никто не даст никакой гарантии, что может произойти в любой момент. Когда мне было пять с половиной лет, я жила со своими родителями и старшей сестрой в очень красивом месте. Называлось это место Криницы. Земля отца граничила с Даугавпилсской городской землей. Отец занимался садоводством и овощеводством, а также мы держали трех лошадей, четырех коров, свиней, кур и голубей. Сестра ходила в школу, родители работали в своем хозяйстве, а я была еще маленькая. До 25 марта 1949 года все было хорошо, все шло своим чередом, и казалось, ничто не предвещало беды… А 25 марта к нам пришли три вооруженных человека и сказали: «Собирайтесь, вас будут вывозить. На сборы вам дается один час». Родители почему-то решили, что никуда нас не повезут, а просто увезут из дома на погибель. Да и что можно собрать за один час? Поэтому получилось так, что с собой мы практически нечего не взяли. Правда, мама все-таки взяла одну вещь. Это была ручная швейная машинка, которая в Сибири оказывала нам неоценимую службу. Мама сама что-то перешивала, и мы были одеты. А я из дома уехала в любимом летнем платьице. Сестру забрали по дороге: она шла из школы домой. И так вот мы отправились в наш трагический путь. А всего в тот день из Даугавпилса и района было выселено 1468 человек, в т.ч. 113 детей до 7 лет. А всего из Латвии было депортировано 42 125 человек, в т.ч. 16 869 мужчин, и 25 256 женщин. Из этого количества 10 987 были дети до 16 лет. Сталин заранее поручил Лаврентию Берии подготовить вопрос о депортации жителей Балтии. 18.01.1949 года было принято окончательное решение о депортации кулаков, айзсаргов, а также тех, кто считался предателем Родины и даже тех, кого готовили отправить на работу в Германию. Моего отца в первоначальных списках не было. Семью внесли позже. А позже добровольно в места ссылки уехали к своим семьям еще те люди, кто 25 марта не был дома, и общее число депортированных составило 44 271 человек вместо 39 тысяч, как было указано в решении правительства. За это усердие была отмечена хорошая работа Андрея Головко и Николая Ратушенока. Для выполнения этого задания заранее были составлены спискм, было создано более 3000 групп, которые должны были собрать людей по спискам и этапировать их к эшелону. Чтобы собрать нужное количество людей по спискам, местные органы власти вносили свои коррективы. Таким ошибочно депортированным людям после 1954 года стали давать разрешения проживать там, где они хотят или возвращаться на родину, хотя вначале всех ознакомили и заставили подписать, что они ознакомлены с тем, что они депортированы пожизненно, что нельзя покидать указанное место проживания и что ежемесячно нужно отмечаться в органах Госбезопасности. Ну, а 25 марта нас привезли в Калкуны на железнодорожную станцию, где мы увидели состав с вагонами для перевозки скота. Это и встревожило, и немножко обрадовало, ведь это означало, что нас, возможно, не убьют, а вот куда повезут, мы не знали. И вот всех согнали в эти вагоны – мужчин, женщин, детей. В вагоне было огромное количество людей. Условия были экстремальные. Не было возможности ни помыться, ни поспать, ни в туалет сходить. Нужду справляли, когда поезд останавливался, под вагонами. Только на четвертый день поездки каждому дали по мисочке супа. Так пришлось ехать две недели. К концу второй недели у меня поднялась очень высокая температура, и меня из вагона отправили в больницу. Родителям не разрешили поехать со мной, и со мной поехала моя сестра, которая была старше меня на девять лет. В больнице, пока я была совсем больная, сестра съедала мой паек, а когда я стала сама кушать, сестра осталась совсем без еды. Мама нашла нас только через две недели. И довезли до станции Любинская Омской области, Любинского района. Затем еще увезли за 22 км в Цетрально-Любинский совхоз. Там всех разместили в домах местных жителей. Спать пришлось на соломе на полу. Я выжила чудом, переболев очень сильно. Спасли нас местные жители. Соседи приходили и приносили по несколько картошин, то молочко, то яичек. Они делились с нами тем, что было у них самих. Относились к нам с жалостью и желанием помочь, и очень дружелюбно. С такой же заботой и вниманием к нам относились и медики, которые прекрасно знали, что нам нечем их отблагодарить. Там жили и русские, и немцы, и казахи, и татары, и украинцы, и белорусы, и прибалты, и люди других национальностей, но все жили дружно, не было зависти, не было доносов, все ладили между собой и понемножку обживались. Отношение администрации совхоза тоже было внимательным и справедливым. Если ты хорошо работал, то твой труд всегда был по достоинству оценен. Уже весной 1949 года мы ухитрились посадить огород, а мама начала работать в животноводстве – ей пришлось работать и птичницей, и свинаркой, и дояркой. Маму награждали и ценными подарками, и благодарностями, и даже медалью «За освоение целинных и залежных земель». Хозяйство выделяло деревянные срубы, которые нужно было самим достраивать. Строилось все с огромным трудом, но в итоге у нас появился свой угол. С мамой работали две сестры – Анна и Минка Эглитис из Илукстского края. Их вывезли из образцово-показательного хозяйства, которое в свое время посещал президент республики К. Ульманис. Их вывезли с нами в Сибирь, а их мужей отправили в Воркуту. Люди эти были удивительные, очень умные, очень толковые и трудолюбивые. У них можно было многому научиться. А вообще, местные по-доброму завидовали многочисленным споосбностям и трудолюбию приезжих и очень ценили как работников. И хотя уже было и жилье, и работа, и уважение, но нам, как и всем, кто был депортрован, очень хотелось вернуться на Родину. Это было огромной мечтой многих. И 9 августа 1956 года правительством было разрешено вернуться. Родителей очень уговаривали не уезжать, и еще один год мы прожили в Сибири. Но Родина манит, и вот, продав все за бесценок, в октябре 1957 года мы вернулись на Родину. На наш запрос в Управление делами Совета министров Латвийской ССР 11 декабря 1957 года мы получили ответ за №35/9140, что мы освобождены из спецпереселения без возврата конфискованного имущества. И снова начались наши мытарства, болезни, отчаяние. Не было жилья. 12 лет пришлось жить на ферме. Сестра из Сибири не вернулась. Она после средней школы целый год работала на ферме по откорму крупного рогатого скота. Заработала немножко и поехала в Омск, где поступила в медицинский институт. Училась и все шесть лет подрабатывала. Затем нужно было три года отработать по назначению. Затем хотела переехать в Даугавпилс, но там не нужны были ни кардиолог (она сама), ни хирург – ее муж. Жилья тоже не было. Так и пришлось им остаться жить в России. Там они и похоронены. Сестра очень любила Латвию, очень скучала по ней, но вот так рапорядилась судьба, что вернуться на Родину ей не удалось. После того, как было принято «Постановление о выплате компенсаций за национализированное имущество», началось очередное хождение по мукам: запрос разных документов, которых у нас не было, много очередных отказов, часто безосновательных. Я часто думаю, что наверное, я не единственная, кто столкнулся с подобным отношением, и я не сдавалась, обращалась в суды, писала кассационные жалобы, и какой-то мизер мне удалось получить. Но были и такие, кто махнул рукой и ничего не получил. У каждого все складывалось по-разному. Я знаю семьи, которые вернулись в Латвию, но столкнувшись с реальностью в Латвии, вернулись обратно в Сибирь. Но это уже другие истории. А подводя итог сказанному, я хочу сказать следующее. Кто не боится никакой работы, особенно если владеешь каким-то ремеслом, тот выживет даже в самые невыносимые моменты жизни, и конечно же, образование – это прямой путь к успеху. Если человек трудолюбив и образован, он всегда в жизни будет более успешным. Желаю всем много, очень много счастья, побольше радости, добра, светлых улыбок в день ненастья. Здоровья крепкого всегда. Живите долго без болезней, без огорчений и тревог, чтоб только радость и удача переступали ваш порог. Пусть никогда ни один человек не переживет такую трагедию, какую пережила моя семья и семьи репрессированных. Всем мирного неба и достойной жизни. Наши люди этого заслуживают.
Александра ОСТРОВСКА
И шли они – по городам и весям,
По голой тундре, по глухой тайге,
С тоскою по осиротевшим детям,
С мечтой о хлебе, о скупом пайке,
Голодные, замёрзшие, больные,
И просто – невесомые почти,
И как же только души их шальные
В тела тщедушные вместиться так смогли…
Вот-вот взлетят под облака и к раю
Приблизятся, закончив скорбный путь,
И отдохнут. Но я не забываю
О том, как их хлестал жестокий кнут,
Как шли они – по городам и весям,
По стылой тундре, по степи сухой,
С тоскою по осиротевшим детям,
Под скорбный звон кандальный над страной…
Александр АНДРЕЕВСКИЙ
Komentāri