— Нас вывезли 25 марта 1949 года, а 13 марта мне исполнилось три года. Мы жили в поселке Вересовка Каунатской волости, у озера Разна. Помню, что нас везли на лошади, в телеге. Местами лежал еще не растаявший снег. Я спросила у мамы: «Куда мы едем? На Разне ведь еще лед, и воду нельзя возить». Я задала такой вопрос, так как мы ходили на озеро за водой. Мама коротко ответила, что скоро приедем. Утешала меня. Об этом мама рассказала мне, когда я повзрослела. О том, как нас везли в вагонах, я почти ничего не помню. Знаю только, что всю дорогу мама держала меня на руках. Мне, как и ребенку, хотелось походить и побегать, но это было невозможно. Нас выслали в Полтавский район Омской области. А документ о том, что мы реабилитированы, я получила 8 января 1991 года», — начинает свой рассказ Мария.
— Насколько большой была ваша семья?
— Нас было трое детей — я, брат Артур и сестра Ирена, мама Вероника (по возвращении из Сибири в документах она была записана как Вера) и отец Петерис Рекелис. Вывезли только нас с мамой — остальных не было дома. Брат был в школе, сестра — в Резекне училась на педагога. Отец где-то скрывался, так как слышал о депортациях. Мама подоила корову, и мы пошли к жене моего дяди (брата отца). В доме в Вересовке нас проживало много — наша семья, а также семьи двух братьев моего отца. Дом был большой, места всем хватало. Возможно, нас бы не вывезли, если бы милиционеры не зашли к жене второго брата моего отца Анте — она и рассказала о нас… Никого больше не забрали… Помню, когда мы приехали в Исилькуль, нас — всех привезенных — разместили в школе. Все сидели и ждали, что будет дальше. Помню, что какой-то милиционер угостил меня конфетой. Затем нас увезли в Омскую область, в аул Кирибай, и поселили в доме семьи Кошкиных. Мама знала русский язык (в окрестностях нашей Вересовки проживали и старообрядцы, которые приходили к нам, чтобы обменять рыбу на горох), поэтому она могла общаться с хозяйкой дома Анастасией Кошкиной. Вскоре и я начала понимать по-русски. У меня появились друзья, мы вместе бегали, играли.
— Какую работу должна была выполнять ваша мама? И как она присматривала за вами, если ей нужно было работать?
— Мама рассказывала, что сперва ей приказали явиться в Красногорский сельсовет, где ее долго допрашивали — что такого она сделала, и за что ее выслали сюда… В итоге маму отправили работать на «ток». Утром ее туда отвозили на тракторе, а вечером — забирали. «Ток» — это огромное поле, засыпанное горами зерна, которое нужно было перебирать. Работать приходилось в условиях невыносимой жары — под 40 градусов; дождь там шел редко. Там, где мы жили, не было деревьев. Других латышей отправили в Томск — там, наоборот, кругом одни леса… А у нас росли колючки — растения с острыми шипами, очень большие. Не знаю, как правильно они назывались. Мама работала на разных работах — сначала на «току», затем — на птицеферме. Там я могла выпить тайком 14 яиц в день. Слава Богу, меня никто не видел. Я ходила на работу вместе с мамой и, как ребенок, бегала вокруг. Меня особо никто не замечал, и я могла тихонько взять яйцо — и выпить его. Это помогло выжить. Выносить из курятника ничего нельзя было — наказали бы. Видите ли, среди нас, высланных, разные люди были… Повзрослев, я начала это понимать. И мама строго-настрого наказала мне держать язык за зубами. Даже после нашего возвращения в Латвию. Когда мы жили у Кошкиных, их сын Андрей предложил написать заявление в Латвию. От нашего министерства был получен ответ — документ (не знаю, куда он подевался, может, старшая сестра забрала), где было сказано, что «Латвийская ССР рассмотрит ваше дело». Затем мы получили информацию о том, что дело рассматривается целый год. В итоге ответа мы так и не дождались, так как умер Сталин, и началась эпоха перемен. Андрей Кошкин работал замполитом, был парторгом. Когда мама была на работе, за мной присматривала хозяйка дома Анастасия Кошкина. Я называла ее бабой. У нее было двое сыновей — Андрей и Коля. Они говорили: «Мы не виноваты в том, что вы оказались здесь. Не мы вас выслали, а Сталин. Мы относимся к вам хорошо». Это были местные русские, очень добросердечная семья. Я уже понимала по-русски. Когда Андрей приходил домой, он всегда спрашивал у матери, давала ли она мне молока. «Андрюша, я ей каждый раз наливаю!» — отвечала его мать. Рядом с домом Кошкиных поселили и Аделе Акментиню с сыном. Они тоже были из Каунаты. Поскольку мы и раньше с ними дружили, мы с мамой перешли жить к ним. Аделе была старше моей мамы, она присматривала за мной, а когда не могла, меня по-прежнему оставляли у Анастасии Кошкиной. Она говорила: «Мара, садись, я спою тебе песню, а ты — слушай!» И я слушала. Она всегда начинала с песни: «На берегу сидит красотка, а с нею рядом капитан…». Долгая такая песня… Голос у нее был хороший.
— Ваши брат, сестра и отец остались в Латвии. Что было с ними?
— Отца арестовали в 50-х годах в Латвии — сослали в Воркуту. Его осудили на десять лет. Должны были выпустить в 1955 году по амнистии, но… Обрушилась шахта, в которой он работал. Мы получили известие о том, что он скончался от разрыва сердца. Похоронили отца там же, в Воркуте. Мы туда так и не доехали… И мама потом больше не вышла замуж, хотя и была возможность. Там, в Сибири, мы получили письмо от отца, где он писал, что высылает нам из Воркуты 300 рублей. Письмо по его просьбе написал кто-то другой (он писать не умел). Эти 300 рублей стали для нас большой поддержкой. Брат был старше меня на шесть лет, а сестра — на двенадцать. Кто за ними присматривал? Сестру взяла на воспитание тетя (сестра отца). Педагогом Ирена не стала — всю жизнь проработала в магазине хозтоваров в Резекне, рядом со старым базаром. Брат на тот момент учился, наверное, в шестом классе Каунатской школы — ему было наказано не ходить домой в Вересовку, а идти к тете (сестре отца). Потом его взяла к себе другая тетя — сестра матери Ядвига Сухарева. Она тоже нам очень помогала — присылала в Сибирь посылки с пряжей. Мама вязала — для меня и на продажу. Потом одна учительница ехала в Полтавку к своей матери и привезла с собой моего брата Артура. Брат приехал в Сибирь в 1955 году и прожил с нами год, а в мае 1956 года нас отпустили, и в июне мы вернулись в Латвию. Сойдя с поезда в Резекне, мама первым делом упала на колени, чтобы поцеловать родную землю — она была очень рада возвращению домой, — рассказывая об этом, Мария не может сдержать слез. — Нас встретили муж сестры моего отца и сестра Реня.
— Какой была жизнь в ссылке?
— Мама рассказывала, что там, в Сибири, я все время просила хлеба с маслом. Дома в Вересовке у нас это было. «Вечером дам», — обещала мама. Я жду. А мама достала краюшку черного хлеба, смазала его растительным маслом, посыпала солью… (
Мария плачет
) и говорит: «Вот тебе хлеб с маслом…». Трудные были времена. Тем, у кого дети были постарше, было легче, а я у мамы была такая маленькая… Тяжело ей было. По возвращении из Сибири мама старалась особо не разговаривать на эту тему. И мне запретила. Там, где мы жили, росла очень колючая трава. Я уколола себе ногу, она загноилась, было трудно ходить. По-всякому было. А еще мы с детьми бегали смотреть тушканчиков — находили их норы, заливали туда воду и ждали, когда они выбегут. Друзей у меня там было много. Когда мы жили отдельно, у нас часто останавливались казахи — они предпочитали останавливаться только у латышей. Я видела, как они молятся — становятся на колени и, казалось, бьются головой о пол. Я сказала маме: «Они же так разобьют себе голову!». А мама ответила, что это они так молятся. Это были мусульмане. А еще помню: мы ходили на озеро Исилькуль — большое, как море. Находилось оно не близко, и берег был илистым, но купаться в нем было очень интересно: вода была настолько соленой, что на ней можно было просто лежать, и ты не тонул. Рыбы там я не видела. И в продаже ее не было. А вот соли были в изобилии. Когда умер Сталин, я вырезала его портрет из букваря. Ох, и досталось мне тогда от мамы! А я ей сказала: «Он же умер — вот я его и вырезала!» Мама с Аделе потом — вареной картошкой — приклеивали обратно портрет в книжку. Если бы в школе кто-то заметил — была бы беда…Сталин умер 5 марта 1953 года. В то время у нас была своя землянка, обычный домик. Помню, я обмазывала этот дом коровьим навозом и сверху белила… Перед домом была завалинка, где можно было посидеть. Весной меня отправляли на конеферму — за лошадиным навозом. Из него делали кирпичи, которые потом высушивали. Сухой навоз использовали и как топливо — его называли кизяк. Дров там не было. Моя мама была очень набожной. Когда я училась в школе там, в Исилькуле, к ней подошла одна учительница и попросила, чтобы мама подробнее рассказала ей о Библии. Мама рассказала. Спустя годы, когда мама умерла, эту Библию я положила ей в гроб — ведь с ней она выжила там, в Сибири. Скот там пасли на лугах — таких огромных, что не видно ни конца ни края. Земля сливается с небом, а вокруг — ни кусточка, ни деревца. Один сплошной луг… И арбузы там сажали прямо в поле. Их называли кавунами. Их можно было просто брать с поля, сколько хочешь. Помню, мама говорила: «Не хватай большой арбуз, бери поменьше — он слаще». А большие, действительно, не были такими вкусными. Там выращивали и зерно — машины одна за другой его вывозили. Сеяли с помощью тракторов. Мой брат год там проработал прицепщиком — крепил плуг к трактору; его нужно было и регулировать, чтобы пахал глубже или, наоборот, не так глубоко.
— Как у вас сложилась жизнь после возвращения в Латвию?
— Когда мы уезжали из Сибири, то продали корову, кур и землянку. Кое-что ведь удалось нажить за эти годы. Никто ведь не знал, сколько нас здесь продержат. Вернулись домой, в Каунату, а там — ничего. Все растащили. Даже отцовскую одежду кто-то забрал. Когда нас вывозили, здесь оставались корова, поросенок и все нажитое имущество… По возвращении оказалось — не осталось ничего, только то, что мы привезли из Сибири…
— А что вы привезли?
— Пуховые одеяла и подушки, которые сшили своими руками. Там, в Сибири, мы держали кур. И маме подарили корову — за ударный труд. У нас были кое-какие деньги от проданного имущества. А еще маме выплатили зарплату за последний месяц, отработанный в Сибири. Она попросила братьев Свиклисов, высланных из Наутренской волости, получить эти деньги вместо нее. Они получили и тут же выслали их нам, сюда в Латвию. Когда мы вернулись, было очень трудно. Мама сразу же купила корову, так как государству нужно было сдавать норму молока. На постоянную работу маму не брали, бригадир давал только сезонные подработки. Такой была установка властей в те времена. Когда мы вернулись из Сибири, я пошла в 4-й класс. В Каунатской средней школе я окончила 11 классов, затем поступила в Рижскую торговую школу. Но в торговле проработала недолго. Пошла на курсы в школу молочников. А потом 42 года проработала в Каунатском молочном цеху — делали масло, сметану; молоко сюда привозили со всей округи. Сметану в Каунатский молочный цех привозили из Берзгале, Аудриней и Липушек. Мы делали масло, ставили на него печать, и оно отправлялось на Кубу и в Ленинград. Масло было расфасовано по 20-килограммовым ящикам, их держали в холодильниках. Потом эти ящики загружали в специальные машины, оснащенные холодильными камерами, и увозили на Резекненский молочноконсервный комбинат, далее отправляли на Кубу.
— А какое же масло доставалось местным потребителям?
— На Кубу отправляли масло только высшего качества. А здесь оставался продукт первого или какого-то другого сорта…
— Как у вас сложилась семейная жизнь?
— Я вышла замуж, у нас родилось четверо детей — всех вырастили, дали образование. Мужа уже 14 лет нет на этом свете. Он работал шофером в молочном цеху. Семья за это время выросла еще больше. Дочь Лиене работает в Резекненской краевой думе, дочь Тамара — в Каунатском молодежном центре, дочь Инара — учителем и завучем в Малтской школе-интернате, а сын Игорь — дальнобойщик. У меня девять внуков и один правнук. Я помогала растить всех внуков. А сейчас вот одна живу в трехкомнатной квартире в Каунате. Внук Давид уговорил меня завести кота. А тот все обои мне уже ободрал… Но все-таки с котом — веселее, кто-то ждет тебя дома. Раньше я посещала разные мероприятия, а сейчас только в костел хожу по воскресеньям.
— В этом году вы побывали и на слете репрессированных в Икшкиле.
— Да. Мы — семь человек — ездили туда на автобусе, выделенном Резекненским краевым самоуправлением. Мероприятие было очень душевное. На обратном пути мы посетили «Сад судьбы» — там я была впервые. Из Каунатской волости было вывезено много людей. Многие уже умерли, а с кем-то удалось встретиться. 25 марта рано утром я всегда прихожу к мемориальному камню, который находится у школы, чтобы возложить цветы — в память о репрессированных. Потом еду в город, чтобы принять участие в мероприятиях, посвященных Дню памяти жертв коммунистического террора.
— Спасибо за беседу! Здоровья вам и долгих лет жизни!
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Фото из альбома Марии ЕРШОВОЙ
МЫ НЕ ДОЛЖНЫ ЗАБЫВАТЬ ИСТОРИЮ НАШЕЙ НАЦИИ
10 августа Объединение политически репрессированных Латвии при поддержке Огрского краевого самоуправления на эстраде в Икшкиле провело 25-й слет политически репрессированных Латвии. В слете приняли участие репрессированные лица и их родственники. В Икшкиле отправилась и Мария Ершова вместе с членами Резекненского отделения Латвийского общества политически репрессированных.
Встречу своим присутствием почтили и действующий президент Латвии Эдгар Ринкевич, и бывшие президенты Раймонд Вейонис и Эгил Левитс. Мероприятие провела Даце Янсоне.
Талис Вейсманис, председатель Латвийского общества политически репрессированных
, открыл встречу, попросил внести флаг объединения и напомнил всем, что мы не должны забывать историю нашего народа.
Президент Латвийской Республики Эдгар Ринкевич
, приветствуя всех участников слета, сказал: «Помните всех, кто погиб в репрессиях во время советской оккупации! Сегодня мы снова здесь, в Икшкиле, чтобы поговорить о важных для нашей страны вещах. Наша важнейшая задача — защитить независимость нашей страны. Мы должны защитить нашу страну. Мы многое сделали для укрепления нашей национальной безопасности, но этот процесс должен продолжаться. Мы также много сделали для поддержки Украины, которая, несмотря ни на что, сейчас нанесла сильный контрудар Российской империи. Укрепление нашей безопасности является ключевой задачей и на будущее. Наши возможности внутренней безопасности пока недостаточны, информационное пространство против пропаганды тоже должно быть усилено. История как отдельный предмет вернулась в наши школы. Предстоят еще большие исторические исследования, поэтому я приглашаю вас поделиться своим опытом с молодежью. Важна сила нашего народа. Я хочу, чтобы мы все держались вместе!»
Председатель Огрского краевого самоуправления Эгилс Хелманис
подчеркнул: «Это тревожное время — рядом с нами снова проснулась империя зла. Каждый день в Украине люди теряют свои дома, жизни, семьи, насильно вывозятся за границу. Наша нация тоже испытала это. Нам еще многое предстоит сделать, чтобы никогда не пришлось создавать еще одно объединение репрессированных».
Инара Мурниеце, депутат Сейма Латвийской Республики
, выразила благодарность: «Вы, политически репрессированные, всегда несли идею независимой и латышской Латвии! Спасибо вам большое за это!»
Депутат Европарламента Сандра Калниете
заявила: «Я знаю, что сердца бывших сибиряков бьются от бесконечной любви к Латвии и заботы о будущем нашего народа. Выносливость и способность подняться — это священный опыт, который вдохновляет нас в эти неспокойные времена». В завершение состоялся концерт, выступил духовой оркестр «Добеле». После концерта началась светская часть. В перерывах был свободный микрофон.
Фото Витолда ГАБРАНА
Komentāri