76 лет — это фактически средняя продолжительность жизни человека. Конечно, судьба отмеряет каждому человеку свой век, кому-то больше, кому-то меньше, и судьбы всех людей сплетаются в общую историю. Какая часть этой истории останется в памяти будущих поколений? Ровно столько, сколько записано воспоминаний и сохранено фотографий. Разве мы много знаем о событиях трехсотлетней давности? Знаем ли мы наших предков того времени, то, как они себя чувствовали во время Северной войны и как пережили времена чумы? Сохранились только топонимы, рассказывающие о событиях тех времен, но и они «стираются», а сельская местность становится все более пустой. Если в деревне нет жителей, то исчезает и ее название, не говоря уже о названиях гор, болот, рек и лугов.
То же самое будет и с депортациями 1949 года и другими депортациями через полвека: да, все будут знать, что были страшные времена, но очевидцев уже не будет. А вот записанные воспоминания останутся.
Депортации 25 марта 1949 года коснулись и семьи Барканов, проживавшей в деревне Кампишки Озолайнской волости Резекненского уезда. Франциск и Вероника Барканы (отец и мать) и их трое детей — Анна-Рута (1931 г. р.), Владислав (1932 г. р.) и Альберт (1938 г. р.) были депортированы в Полтавский район Омской области. Правда, обстоятельства сложились так, что семья поначалу ехала в Сибирь не в одном вагоне, а в трех.
Анне-Руте ОДЗУЛЕ (бывшей Баркане) на момент депортации было 18 лет. Свою юность она провела, работая сначала в степи, затем в тайге — на лесоповале. Все, что она пережила, сохранилось в ее памяти, поэтому Анна-Рута, рассказывая эту историю, иногда вытирала слезы. Ничто не забыто…
Каждый в своем вагоне
– 27 января мне исполнится 94 года. Я прожила долгую жизнь, но я держусь! Наверное, так нужно. Мы жили примерно в восьми километрах от города, в деревне Кампишки Озолайнской волости. Посмотрите, на этой картине изображен мой дом. Его больше нет, остались только воспоминания. Семья состояла из мамы, папы, меня и двух братьев. Моя младшая сестра Зинаида родилась в Сибири, она примерно на 20 лет моложе меня. Нас всех вывезли, но ехали мы отдельно — в трех разных вагонах.
Как это случилось?
Я окончила Озолайнскую основную школу, затем пошла в Малтскую среднюю школу, но не окончила ее, потому что у моих родителей не было денег на мое образование. Только один брат учился в средней школе. В Резекне была знакомая швея, я хотела поучиться у нее шить, но так почти ничему и не научилась… 25 марта была в Резекне. Осталась ночевать у друзей, чтобы утром пойти в костел, ведь был большой церковный праздник. Пошла в красный костел, ныне собор Сердца Иисусова. Там я встретила своих подруг, девушек из соседней деревни. Увидев меня, они позвали меня на улицу, мол, хотят мне что-то сказать. Мы вышли на улицу. Мне говорят: «У тебя больше нет семьи, твою семью вывезли». Я вернулась в костел, поплакала, потом пошла домой. Когда я добралась до своей волости, был уже вечер. Там раздавалось ужасно громкое, радостное пение. Я испугалась, поняла, что не смогу пройти мимо этих людей, поэтому свернула к железнодорожным путям и пошла на семейное кладбище. Оттуда был виден наш дом. Его дверь была открыта. Что делать? Через дорогу жил мой дядя, брат моего отца. Я пошла к нему. Он сказал мне, что встретил моего отца, который приехал в ночь на 25 марта около двух или трех часов на поезде. Папе нужно было заплатить налоги — он рубил дрова в лесу. Не знаю, как он узнал о выселении, но он поехал домой. Маму и брата Альберта забрали в полночь. Те, кто высылал, приходили ночью. Мама потом мне рассказала, как все было. По ее словам, страх настолько ошеломил ее, что она была как парализованная и не могла ничего собирать с собой. Хорошо, что у нее на ночь осталась соседка — она помогла собраться, взять какую-то одежду. На первое время еды было достаточно, взяли с собой немного шпека и жира. Позже соседка снова пришла к нам домой, чтобы взять что-то еще для мамы, но дома уже все было разгромлено — брать было нечего… Когда приехал мой отец, он узнал, что нашей семьи больше нет, поэтому он отправился в Малту к Владиславу. Там мой брат жил у своей тети и учился в средней школе. Оказалось, что моего брата уже в два часа ночи забрали. Я ничего не знала ни о своем отце, ни о своем брате. От дяди очень рано утром я пошла в Малту — ни о чем не думала, просто шла и шла. Время от времени мимо проезжали грузовики, полные людей. В какой-то момент я присела на обочину дороги и заснула, а потом продолжила свой путь. Как-никак — 20 километров. Пришла к Владиславу. Дома там никого не было. Утром тетя отнесла вещи брата в поезд, а в это время отец пошел к сотрудникам НКВД, чтобы узнать, где его семья. Когда я узнала, что моего брата тоже забрали, я отправилась на Малтскую станцию. Сначала охранники не пускали меня, потом я соврала, что иду к тете, которая живет за железнодорожной станцией. Обошла вокруг эшелонов и смотрела — может быть, где-нибудь увижу своего брата. Открылась дверь одного вагона, и в ней появился мой брат. Я бросилась к нему, но охранники с оружием в руках меня не пустили. Они могли меня расстрелять на месте. Тут меня увидела тетя и начала кричать: «Рута, ты где? Иди сюда!». Но охранник меня уже не пустил. Потом пришел папа с офицером НКВД. Нас с отцом посадили в другой вагон. Мама и Альберт были в одном из первых вагонов, но тогда мы этого не знали. В Малте мы сидели в вагонах около двух суток, затем вагоны отбуксировали в Резекне и прицепили к другому эшелону, который находился в Резекне. У меня с собой ничего не было, абсолютно ничего. Так мы начали наше «путешествие». Первая остановка была в России — Великие Луки. Не помню, что именно там давали — воду или суп. Я долго стояла там, размышляя, увижу ли свою маму. Конвойные уже погнали нас к вагонам, когда я ее увидела. Мы обнялись, едва успев сказать, где находимся. Так мы и ехали всю дорогу. Папа был очень беспокойным, постоянно просил конвой поместить семью в один вагон. Объединили далеко в России. «Но в этом несчастье было и счастье — мы встретили свою маму», — вспоминая эти трогательные моменты, Анна-Рута Одзуле вытирает слезы.
Было трудно
Людям, привыкшим к сегодняшним условиям, трудно представить, что на самом деле пришлось пережить Анне-Руте Одзуле и другим депортированным по пути в Сибирь, в лагеря. Это был голод, холод, отчаяние… «Нас отвезли в Исилькуль Омской области. После долгой дороги первым делом отправили в баню. Там нашу одежду посыпали дустом (дуст либо ДДТ — дихлордифенилтрихлорэтан — пестицид, используемый для борьбы с сельскохозяйственными вредителями, очень токсичный и крайне опасный для здоровья. — Прим. автора), тогда мы даже не знали, что это такое. «Первые, кто был в бане, удивились, сказали, что им какую-то муку сыплют», — продолжает свой рассказ Анна-Рута Одзуле. «А потом утром за нами приехали из колхозов, чтобы отвезти в Полтавку. Все еще лежал глубокий снег. Мы ехали на грузовиках, а потом оказалось, что расчищена только половина дороги, дальше грузовики ехать не могут, их пришлось тянуть трактором. Трактора не было, наступил вечер. Поля вокруг покрыты снегом. А в ту ночь было 30 градусов ниже нуля. Нам сказали: если кто хочет переночевать, то может идти к колхозникам. Мы решили, что останемся в машине. Я не знаю, что чувствовали в ту ночь папа и мама, но нас, детей, они положили на какое-то тряпье и укрыли одеялом. Так мы не замерзли. Но в ту ночь замерзло много детей и больных. Куда их потом дели, я не знаю… Наконец нас отвезли в Полтавку, где разделили на бригады. Днем уже было тепло, началась сильная оттепель. Местные жители приехали за нами на повозках, запряженных волами, в валенках, и шлепали в этих валенках по воде. Нас отвезли в землянку. Это был дом, наполовину закопанный в землю, без коридора. Сначала я боялась входить в эту комнату. Мы прожили там около двух зим. Хозяйка держала корову, а зимой в комнате жил и теленок, и мы жили тут же… Когда теленок писал, хозяйка бежала с миской под него, но не всегда успевала… Потом мы жили в бане, там была только наша семья. Папа начал строить дом, но осенью нас перевели в другое место в Полтавском районе, в Усть-Ишим, работать в лесу. Наверное, там не хватало рабочей силы, а колхозу нужны были бревна. Нас высадили на берегу реки Иртыш. Там была столовая, неподалеку стояла баржа. Мы, несколько семей, жили в здании этой столовой до весны. Это было похоже на барак. Мы начали ходить на работу в лес. Но есть было нечего — все, что мы взяли с собой, уже было съедено. Помню, что папа пошел в деревню и каким-то образом раздобыл ведро картошки. Когда нас везли в лес, он взял эту картошку и поджарил ее на костре. Но мне было стыдно, потому что я видела, что другие едят хлеб, а у меня его нет. Как мы работали в лесу? Снег по пояс. Нужно было добраться до дерева, расчистить снег вокруг него, а затем — срубить. Но пилить я не умела. У папы пила шла прямо, а у меня — в мох. Мы с отцом пилили вместе. Деревья складывали в большие штабеля, затем грузили в грузовики и вывозили на Иртышский причал. Летом бревна приходилось складывать на баржи. Это было трудно. Когда я заработала денег, купила себе первое пальто, а на ногах были резиновые сапоги, так было красивее. Люди хотят хорошо выглядеть в любых обстоятельствах. В Полтавке нам, репрессированным, говорили: «Вы привезли нам хлеб». Паек составлял 100 или 200 г хлеба, который был горьким, потому что на полях росла полынь. Как бы мне ни хотелось есть, этот хлеб я есть не могла из-за горечи. Потом мы начали пропалывать полынь на пшеничных полях, и хлеб стал вкуснее. Целые бригады пололи. Я все время работала на сене. Нас вывезли на работу в степь, так мы там и жили. Нам пришлось складывать сено в стога, валы сгребали конными граблями. Затем сено приходилось везти за 20 км до Полтавки на волах. За сеном можно было съездить только один раз в день. Как-то раз мы уже собрали сено и поехали в Полтавку. В тот день мне дали старых волов. Я была последней в колонне, сидела на телеге и кричала: «Коп-ко-бе, коп-ко-бе!» — и волы знали, куда идти. Мы разгрузили сено и еще не успели добраться до места проживания, как увидели, что вдалеке на небе появляются темно-фиолетовые облака. А потом поднялся такой сильный ветер, что невозможно было устоять на ногах. Быков ветер тоже сбивал с ног. Другие, у которых были быки помоложе, каким-то образом повернули их по ветру и уехали. А мои волы сломали большую телегу. И вот я стою одна в степи — дождь льет так сильно, что кажется, будто я нахожусь в море. И град еще был. Когда дождь прекратился, я не понимала, как я доберусь домой в темноте и что скажет бригадир о сломанной телеге. Кое-как добралась. Бригадир ничего не сказал. Всякое пришлось пережить».
Человек с человеком…
«Нас освободили в 1957 году. Где-то до сих пор сохранился самодельный сундук (ящик), куда складывали все «богатство». До Омска мы добрались на пароходе по Иртышу, а из Омска — на поезде. Билеты пришлось долго искать, было очень много людей. Помню, как я держала на руках свою сестру Зинаиду, она была еще маленькая. Мама велела мне сказать кассиру, что я мать с ребенком, и так я получила билет. Мы поехали в Москву, затем в Резекне. Мы с братом отправились посмотреть на наш родной дом. В нашем доме была аптека, стоматологический кабинет, а в хлеву — молочный завод, — рассказывает Анна-Рута Одзуле.
— Где вы жили, когда вернулись в Латвию?
— Брат папы работал в банке в Резекне, и у него был дом на улице Дарзу. Когда мы приехали, он уже умер. У нас была одна комната в этом доме, мы все жили там. Брат Владислав переехал в Ригу, где и живет по сей день. А Альберт умер молодым. Сестра Зинаида Скределе, которая родилась в Сибири, живет в Озолайнской волости. Когда-то она была руководителем волостного управления. Когда мы вернулись из Сибири, мы нигде не могли устроиться на работу. Но в соседнем с нами доме на улице Дарзу жили врачи Задорожные, жена была гинеколог, муж — терапевт, они помогли нам устроиться на работу на Молочноконсервный комбинат. Я проработала там три или четыре года. Мой муж Донат тоже был репрессированным, я познакомилась с ним в Сибири, а поженились мы в Резекне. Он был из Островских Каунатской волости. У нас родились две дочери — Инара и Анита. Затем я устроилась на работу на Завод доильных установок, где проработала 20 лет. А муж всю жизнь проработал водителем. У меня двое внуков, Эдгар и Лиене, дети Аниты, и две правнучки.
— Почему вашу семью сослали?
— Нас считали кулаками, думали, что мы богатые. Отец обрабатывал землю, свою и брата, не знаю, может быть, около 30 гектаров в общей сложности, но у нас самих столько земли не было. Но мы все равно были кулаками. Еще бы — большой дом! И хлев больше, чем у остальных в деревне. И телега. Кстати, у нас есть все документы, в которых говорится, кто нас выслал, и какое у нас было богатство. Все описано. Документ о высылке подписали местные жители — Зайцев и Кумов,самые большие пьяницы. Когда я уже жила в Резекне, на улице Пляву, где у нас с мужем был дом, я случайно встретила Кумова в магазине. Захожу в магазин, смотрю — Кумов стоит в очереди. Он тоже меня узнал: «Ооо, дочь Барканса!» Я быстро вышла из магазина, поскольку в то время о репрессиях не говорили. Кумов к тому времени уже спился. Нас считали богатыми, потому что папа и мама много работали, платили все налоги, а у нас не было ничего лишнего. Налоги были ужасными, ничего не оставалось для себя. Но мы преодолели все трудности. Я не рассказывала своим детям о Сибири, потому что их всегда и везде обижали, даже в школе. Но людям необходимо знать историю. Те, кто нас выслал, думали, что больше никогда нас не увидят. Нет! Гора не может встретиться с горой, но человек может встретиться с человеком даже спустя годы. Я прожила долгую жизнь. 27 января мне исполнится 94 года. Сейчас я не хожу в костел, а раньше часто ходила. Теперь каждое воскресенье я слушаю мессу по радио. Иногда мессу показывают и по телевидению. Ко мне приезжают дети, внуки, правнуки…
Спасибо Анне-Руте Одзуле за воспоминания. Желаем ей крепкого здоровья и бодрости духа!
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Фото АВТОРА и из альбома Анны-Руты Одзуле
Komentāri