«Айзупес»
«Мы жили в «Айзупес» Дрицанской волости. Это примерно в километре от Дрицан. У нас было довольно большое хозяйство. В архивных документах записано, что у нас было три лошади, 15 дойных коров, свиньи, овцы, косилка. Трактора тогда не было, косили на лошадях. Земля — около 33 гектаров, в основном это была пахотная земля, один участок — красивый лес. Рядом протекала небольшая речка, которую мы называли Краците, хотя нигде в записях такого названия не было. У нас был большой дом, клеть. Мама построила огромный сарай для хранения зерна. Туда можно было заехать на молотилке «Иманта», сарай был проходимым, там велись молотильные работы. Папа Ромуальдс умер в 1942 году от туберкулеза. Всем хозяйством управляла мама Филимония. В архивных документах сказано, что у нас было четыре работника. Я не знаю. Мы выращивали много сахарной свеклы, льна, перерабатывали его. В одной комнате стоял большой ткацкий станок, на котором ткали простыни и ткань. Да, у нас были помощники — у мамы было четверо детей. Мой брат Рейнис-Витолдс был на 10 лет старше меня, и в 1949 году он учился на ветеринара в Рижской Сельскохозяйственной академии. Старшая сестра Валия училась в Педагогическом училище, а мы с сестрой Илгой жили дома. Моя мама была из Видземе, из Гаранчей за Вараклянами. Ее девичья фамилия — Гаранча. Когда мы приехали в Латвию в 1954 году, мы туда один раз ездили, но никаких контактов у нас уже не было. Папа был из Дрицан. В 1949 году, когда нас вывезли, в мае из Сибири в Латвию приехал мой дядя, который жил в России. Он думал, что этот дом ему достанется. Но как бы не так! В нашем доме устроили колхозную контору. Дядя тогда написал свою автобиографию на 12 страницах, которая тоже была присоединена к делу. Я смеялась, когда ее читала — дядя написал, что президент Улманис вручил моему отцу Почетную грамоту за хороший урожай. Еще он писал, почему поехал в Петроград, как там воевал. Он писал: «По напутствию Владимира Ильича Ленина боролся за свободу». Так один брат слушал Ленина, другой — Улманиса. Дядя вернулся обратно в Сибирь. Мама говорила, что с тем, что у нас было в сарае, в хлеву и в подвале, мы могли бы прожить три года, ничего не делая. В списках высланных нас называли кулаками. Работы в хозяйстве было много. Я пасла скот, мы подсыпали сахарную свеклу подкормкой, летом делали всякие работы. Я помню, на Рождество у нас всегда была елка. Еще мы праздновали Янов день — было масло с сыром, мама варила пиво, приходили соседи, мы ходили и обследовали свои поля. Это было красиво. В Сибири нам приходилось ежемесячно отмечаться у коменданта. В архивном деле сохранились все эти листки с подписью коменданта. Все было собрано. В нашем случае в архиве были даже жалобы соседей на отца, потому что отец был начальником айзсаргов в Дрицанах. Жалобы соседей я читала с юмором — кто-то жаловался, что отец посадил его в тюрьму, хотя он этого не заслужил. Мама, кстати, знала, что будет депортация, наверное, знакомые рассказали. Но она сказала: «Доченька, куда я пойду с тобой с больной в лес? Что будет, то будет». А еще моя мама придерживалась мнения, что образование — это самое главное. Сама она имела образование молочного фермера. В конце концов, управлять фермой тоже нужно было уметь. Мама была очень умной. Она говорила: «Доченька, пусть у тебя будет больше друзей, чем врагов, и пусть у тебя будет высшее образование».
Депортация
«25 марта 1949 года меня буквально вынесли из дома, потому что я была очень больна. Что-то было с легкими. Фактически, это был первый день, когда я пришла в сознание. Солдат сопровождал врач, я до сих пор его помню — он был высокого роста, со светлой кожей и светлыми бровями. Он подошел к кровати, посмотрел на меня и сказал: «Можно везти». В том возрасте я знала русский язык, потому что во время войны у нас была семья русских беженцев — две женщины и мальчик примерно моего возраста, поэтому я выучила язык. Тогда солдаты сказали: «Мы поможем вам собраться». Открыли большой шкаф, взяли мешок и стали отбирать одежду — что в мешок, а что себе под мышку. Это было перед моими глазами. Я не знаю, куда делся этот мешок с вещами. У нас с собой было только то, во что я была завернута — в одеяла. Слава Богу, что мама взяла с собой мешок с сахаром. Это нас спасло — небольшой стакан сахара можно было обменять на ведро картошки. В Сибири не было рассыпного сахара, только кусковой. Помню, из дома в Дрицанский Дом культуры нас отвозили на санях. В Доме культуры уже было много людей. Я лежала на стульях, завернутая в одеяла. Один милиционер подошел к маме и сказал: «Остальные твои дети уже будут там…» Но вывезли только меня и маму. Илги, которая была на два года старше меня, не было дома. По дороге домой она услышала выстрелы. По пути она встретила кого-то и спросила, что ей делать, идти домой или нет. Ей сказали не ходить, и она осталась у соседей. С нами жила мамина племянница, которая помогала по хозяйству, во время депортации она была в костеле. Потом она встретила Илгу, и они обе шли в Гаранцы пешком. Так Илга осталась в Латвии. Сестра потом рассказывала, что ей полгода не разрешали выходить из дома, чтобы кто-то ее не сдал. Валии, которая училась в Педагогическом училище, тоже не было дома. Ее тоже не вывезли. Брат учился в Риге, жил в одной семье. В Риге у нас была знакомая женщина, которую мы звали Меммите. По образованию она была бухгалтером, настоящей леди ульмановской эпохи. Эмилия Даненберга. Когда нас вывезли, она взяла брата под свою опеку. Хоть она и не была родственницей, она помогла брату выучиться. Илга долгое время жила с тетей, окончила основную школу, поступила в техникум, сказала, что родителей у нее нет. Но директор техникума узнала, что ее мать выслана, и ее исключили из техникума. Тогда Илга поехала в Ригу к Меммите, и та стала заботиться и об Илге. Илга долгое время работала на текстильной фабрике, окончила заочно техникум, затем заочно — университет, в техникуме изучала ткачество, а в Латвийском университете — бухгалтерское дело. Валия, которая была на шесть лет старше, уже работала учителем в Иерикской школе недалеко от Цесиса. Из Дрицанского Дома культуры нас отвезли в Резекне, а затем поместили в вагон для перевозки скота. В полу была дырка, это был туалет… один на весь вагон. Сначала окна вагона были закрыты, но потом их открыли. На поворотах из окна было видно, какой длинный был этот эшелон. Мама взяла с собой лекарства, и я постепенно выздоровела. Раз в день приносили ведро с едой — на весь вагон. Когда мы были уже в России, нас впервые выпустили из вагона. Конечно, не на вокзале, а посреди чистого поля. В вагоне была буржуйка. Помню, одна старая тетя замесила тесто и испекла лепешки. Но вообще я почти всю дорогу спала, потому что болела. Когда мы сошли с поезда в Омске, нас сразу повели в баню. Это была борьба со вшами, потому что две недели мы вообще не мылись. Баня была холодная, нетопленная, вода, наверное, теплая. Я до сих пор не люблю холод. Потом репрессированных разделили и увезли на машинах. Когда мы приехали в Сибирь, была еще глубокая зима. В дом, где нас поселили, мы шли буквально по снежной траншее… Нас выслали в Полтавский район Омской области, имеющий границу с Казахстаном. На самом юге. Когда мы вошли в этот дом, на кухне был теленок, чтобы не замерз. Во всей той деревне было всего три-четыре дома с крышами, которые назывались «верховая хата», остальные имели дерновые стены и просто скатную крышу без потолка. Хозяин дома сразу же категорически запретил нам говорить в его присутствии по-латышски. Семья, в которой нас поселили, состояла из мужа, жены и девочки моего возраста. Нам разрешили спать в узкой кухне вместе с теленком. В Сибири меня звали не Райнелдой, а Раей. Тогда это казалось хорошим именем, но когда мы вернулись в Латвию, я сказала, что я Райнелда. В апреле в школу я не пошла, хотя русский язык уже понимала. Единственное, чего я не понимала, это когда хозяйская девочка по воскресеньям мне говорила: «Пойдем гулять». Я не могла понять, почему она днем зовет меня спать (gulēt по латышски — спать). После первого года в Сибири маме была вручена своего рода благодарность за хорошую работу. Латыши — трудолюбивые люди. Мы прожили с этой семьей год, потом переехали к старой-старой тетке. Потом у нас появилась своя землянка. В то же самое время мы знали, что когда-нибудь приедем в Латвию. У нас было такое ощущение. Землянки строили из дерна. Мы жили в степи, где стройматериал — дерн. Было ли тепло в землянке? Когда топили — да. Вопрос в том, было ли топливо. Дров там не было. Топливом в основном служили солома и кизяк (сухой коровий навоз). Мы с мамой по ночам ходили воровать колхозную солому, чтобы было чем топить. Там были поля, которые по-русски назывались «током» — это была выровненная, уплотненная площадь, на которой складывалось зерно, где его веяли. Мама велела мне прийти к ней на работу на «ток». Я пришла, а она говорит: «Ты походи по этому зерну и чуточку положи в карман». Честно говоря, я была в шоке — как я положу в карман чужое имущество! Но мы питались тем, что могли своровать. Это зерно мы смололи — у нас была маленькая мельница из двух камней. А потом на поверхности плиты испекли лепешки — сковородки у нас не было. Когда мы отправили наш адрес в Латвию, нам прислали сухарики, немного одежды. Я ходила в школу. Единственная фотография из Сибири, которая у меня сохранилась, — это когда я училась в 7-м классе. Одна единственная фотография, потому что никто не фотографировал. В классе у нас в основном были украинцы, поэтому я немного владею и украинским языком. Они не говорили по-русски, в основном по-украински. Уроки проводились на русском языке. Я в Сибири окончила 8-й класс, потом мы поехали домой.
На Родину!
Из Сибири мы поехали на станцию Исиккуль, это за одну остановку до Омска. На вокзале нас было трое, мы разговаривали друг с другом по-латышски. Стоим в очереди — билетов нет. Так один день, два, три… Билетов нет! И вот как-то к нам подошел милиционер, спросил, куда мы едем. Кто мы? Я испугалась, что нас отправят обратно. Я сказала, что сейчас придет мама и что мы едем в Латвию. Когда мама пришла, она показала разрешение коменданта. Милиционер подошел к кассе и сказал кассиру дать нам билеты. В Москве мы пересели на рижский поезд, сошли в Крустпилсе, автостопом доехали до Ливан, где жил брат. Самое интересное, что когда мне было 10, а ему 20, у нас была большая разница в росте. Когда мы встретились, мне было уже 16 и мы были одного роста, и я сказала: «Ты мне не брат, мой брат был высоким». В Сибири я окончила 8 классов на русском языке, но у меня и в мыслях не было, что я могла бы учиться в средней школе на русском потоке. Сестра научила меня писать, подготовила меня, и я пошла в латышскую среднюю школу. Я поступила в Ливанскую среднюю школу, потому что мой брат окончил университет и был направлен в Ливаны работать ветеринаром. Потом брата перевели в Рожупе, а мама хотела вернуться в Дрицаны. В нашем доме уже жили люди, колхозной конторы там уже не было. Маме отказали в доме как в собственности, но разрешили жить в двух комнатах. Логично, что я тоже вернулась туда. Последний год средней школы закончила в Дрицанах, но до этого два года проучилась в Ливанской средней школе. Когда мы с мамой вернулись в Латвию, она возила меня по Латвии, мы ездили в Вентспилс, Даугавпилс, Цесис. И наша Меммите повела меня на премьеру оперы «Банюта». Мы сидели во втором или третьем ряду. Дамы там были в длинных платьях, а я — только что из Сибири. Я сидела и плакала — великолепные народные костюмы на солистках оперы казались мне чем-то уникальным. На меня это произвело такое впечатление… Мне тогда было 16 лет. Выбор университета определялся размером стипендии. Самая большая стипендия была в Сельскохозяйственной академии. Я перебрала все факультеты: пищевая технология — нет, я не хочу быть у кастрюли, мама тоже не любила готовить. Она вела хозяйство, а обед готовила тетя. Механизация — нет, это не для девушек. Ветеринария —- брат был ветеринаром, я четко знала, что у меня не будет столько сил. Агрономия — нет. Осталось лесное хозяйство и гидромелиорация. Гидромелиорация — это что-то забавное, и я решила этому учиться! Моя мама умерла, когда мне было 19 лет. Тогда я уже училась в Елгаве на 1-м курсе Сельскохозяйственной академии. Это был первый год, когда академию перевели в Елгаву. До этого она находилась в Риге на улице Аусекля, за Министерством сельского хозяйства. Мама тяжело болела онкологией. Похоронена в Риге на Лесном кладбище. Я окончила гидромелиоративный факультет — канавы, дренажи, все это я должна была знать. Это было интересно. Это первый год, когда я уже не работаю. Все годы работала по специальности. В советские годы я работала в Управлении мелиоративных систем. Планировала, что делать, где рыть канавы, прокладывать дренаж и готовить документацию. Я знаю Латгалию. Административный центр был в Даугавпилсе, а я жила в Ливанах, там был наш участок, потом его перенесли в Прейли. После выхода на пенсию занималась проектированием. С мужем Валентином мы живем в Прейлях. У нас двое сыновей — Райтис и Артис. Шесть внуков и двое трехлетних правнуков. Все внуки окончили вузы. Мой муж Валентин тоже на пенсии, как и я. По профессии тоже мелиоратор, работал главным инженером на Ливанской ПМК. Брат, сестры? Илга живет в Риге. Брат уже умер, ему было 92 года. Валия давно ушла из жизни. Я не могу ни на что жаловаться. Но те сибирские годы были непростыми. Я до сих пор люблю молоко, потому что в Сибири молоко было редкостью. Мне нравится тепло, потому что в Сибири я перемерзла. Руки, ноги были обмороженными, даже вспоминать не хочется. С другой стороны, 10-летний ребенок воспринимает Сибирь иначе, чем взрослый. Можно только догадываться, что чувствовала мама…. Мы ели раз в день. Помню, когда шла из школы, у меня от голода сильно болела голова. Кусочек лепешки — это было большое счастье… Моя мама говорила, что основа всего — образование. Если ты хочешь добиться этого, ты добьешься. Сейчас в строительстве все идет через компьютер, через программы, вот уже лет пять, как в бумажном формате ничего нет. Я изучала программы для того, чтобы проектировать, потому что иначе нельзя. Если человек хочет, он может все. Это непросто, но он может это сделать. Главное — захотеть. Образование можно сравнить с мелиорацией: если ты идешь по дну рва, то видишь только откосы, а когда идешь по холму, то видишь весь мир. Не надо жаловаться! Это ничего не дает.
Спасибо Райнелде Пастаре за рассказ! Желаем ей крепкого здоровья!
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Фото АВТОРА и из альбома Райнелды Пастаре
Komentāri