В тот день из Латвии в Сибирь выслали около 42 тысяч человек. Жизнь 13 624 семей резко изменилась — была поставлена жирная точка на их мечтах, идеях, начатых делах; пришлось распрощаться со всем нажитым имуществом, а главное — с родиной. Многие из Сибири так и не вернулись…
В числе репрессированных 25 марта 1949 года была и семья Пейрагов из поселка Пейраги Пушской волости. Это семья моей мамы Валентины. Когда семью вывозили в Сибирь, ей было всего два годика…
О репрессиях 1949 года в семье никогда не говорили вслух. Помню только, что в детстве обе бабушки, обе — Теклы (мама матери и мама отца) иногда что-то упоминали про голод, холод и глубокие снега. Слово «Сибирь», конечно, не упоминалось.
О депортациях я впервые узнала в конце 80-х годов. Наступила Атмода, и все тайное постепенно выходило наружу. Точно не помню, какой это был год, но с дедушкой Владиславом Пейрагом и еще другими родственниками мы посетили мероприятие в большом зале Резекненского краевого самоуправления. Там было полно народу — репрессированных. Это было 25 марта — день памяти.
Сейчас, когда я пишу о семье мамы и репрессиях, в живых не осталось ни одного человека, у которого можно было бы расспросить про те времена и уточнить детали. Но и тогда, когда еще была жива тетя (сестра мамы), на вопросы о Сибири она обычно отвечала коротко: «Я ничего не помню». Наверное, слишком тяжелые были эти воспоминания…
Более открытой в этом плане была бабушка Текла Пейрага — она кое-что рассказывала. Но чем больше я изучаю эту тему, тем больше понимаю — очень многое умалчивается и недоговаривается. До сих пор много вопросов остается без ответов.
ЖИЛА БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ…
В поселке Пейраги Пушской волости жила семья Пейрагов: мои прадедушка и прабабушка Антон и Мария. В семье росли трое сыновей — Владислав (мой дедушка), Станислав и Эдуард. Две дочери умерли в младенчестве. У старшей дочери Аделе уже была своя семья. В феврале 1942 года Владислав женился на Текле Синявской (девичья фамилия). Двое младших сыновей трагически погибли в 1945 году после войны. Бабушка рассказывала, что когда они увидели, как к ним во двор заходят вооруженные люди в военной форме, все три брата испугались и спрятались в погребе под полом. Солдаты нашли их и бросили в погреб гранату. Станислав и Эдуард погибли, а Владислава контузило. В семье Владислава и Теклы родились две дочки — Мария (в 1945 году) и Валентина (в 1947 году). Когда их вывозили в Сибирь, Текла была беременна третьим ребенком, и уже там, в Сибири, родился мальчик, который спустя месяц умер от голода… Бабушка лишь единожды упомянула, что, возможно, ребенка не следовало бы называть Станиславом — именем погибшего брата Владислава.
Каким же был этот день — 25 марта 1949 года?
Накануне, 24 марта, Антон Пейрагс отвозил в Малту мясо и масло, чтобы сдать их в виде государственной пошлины. Хлеба дома уже почти не оставалось, а свежий планировалось печь в начале недели. В воскресенье, праздничный церковный день, хлеб не пекут. В тот день Мария решила навестить родственников в Кажевне, остальные члены семьи остались дома. И тут, по словам бабушки, во двор въехали пять людей в милицейской форме. Приказали собирать вещи — дали 15 минут на сборы. Паника и страх были настолько велики, что все падало из рук, семья не знала, что брать с собой. Кто-то поехал за хозяйкой дома — Марией. Один из милиционеров схватил горшок с горячей картошкой, слил воду, ссыпал картошку в мешок и сказал: «Возьмите! В дороге пригодится!» Потом семью посадили в грузовик и отвезли в Доротпольский сельсовет, где взяли еще одну семью — Шнюкутов. По дороге в Малту машина вдруг остановилась на полпути, в лесу. Все начали плакать — думали, что здесь, в лесу, их всех и расстреляют. Но машина продолжила путь до Малтской железнодорожной станции. В вагонах для скота они ехали две недели. Куда их везут — никто не знал. Об антисанитарии и угнетающей атмосфере, которые царили в вагонах, бабушка не рассказывала. Первой остановкой стал колхоз Чкалова в Исилькульском районе Омской области. Там семья Пейрагов прожила до ноября 1949 года. Их поселили в доме одной немецкой семьи, построенном из дерева, дерна и коровьего навоза. Новоприбывшим выделили один угол в комнате. Есть было нечего. Иногда местные, татары, выделяли миску с капустой. Питались и жмыхом — перемолотые, соленые остатки кукурузы. Вещи, взятые с собой — тканые полотенца и другие рукоделия, какая-то одежда и т.д. — постепенно обменивались на еду. Трудоспособные члены семьи работали с зерном — его перевозили на быках. Текла пасла телят. Затем семье было приказано переехать. Репрессированных на машинах довезли до реки Иртыш, а оттуда — на пароме — они ехали четыре дня. Спали там же, на борту. Слава Богу, осень тогда выдалась теплой. Когда репрессированные вышли на берег, их на тракторах доставили в 17-й квартал Тевризского района Омской области. Там всех отправили на лесоповал — в тайгу. Репрессированные жили в двух огромных бараках, спали на нарах. Помещения обогревались с помощью маленьких печек. Еды было очень мало — люди голодали. Чтобы добыть продукты, репрессированным приходилось продавать все самое лучшее, что они привезли с собой. Зачастую единственной пищей были ягоды рябины, жареные на костре. Из барака в тайгу — на работу — пришлось идти семь километров. Уже в первый месяц работы в тайге Владислав топором повредил себе ноги — понятно, что он не мог полноценно работать. И Текле за месяц работы в лесу не заплатили ни рубля. Сибирские зимы были очень суровые. Хорошо, что давали рабочую одежду — фуфайки, ватные штаны, толстые рукавицы и валенки. Потом умер прадед Антон. Бабушка рассказывала, что перед смертью он созвал всю семью, всех благословил, лег и… умер. В 1950 году семье дали разрешение на строительство собственного дома. Владислав был опытным строителем. И хотя домик получился небольшой, он был свой. С одной семьей напополам они купили корову — появилось свое молоко. Позже приобрели и поросенка. После смерти Сталина бытовые и трудовые условия стали гораздо легче. На лесные работы больше не нужно было идти километры — рабочих отвозили на машинах. А в марте 1956 году почтальон принес повестку, где говорилось, что семье Пейрагов нужно явиться Тевриз к коменданту. Туда Текла и Владислав отправились пешком — 19 километров. Там их ожидала новость — комендант сказал, что Пейраги теперь свободны и могут ехать на все четыре стороны. Владислав тогда спросил, можно ли им вернуться домой, в Латвию. В ответ прозвучало — можно. Глаза Теклы наполнились слезами, но разрыдаться от счастья прямо там, в комендатуре, она не осмелилась. Так совпало, что это радостное известие они получили в годовщину репрессий — 25 марта, хотя документы об освобождении были подписаны еще раньше, 16 марта. Две недели ушло на оформление и сбор необходимых документов. Владислав договорился, чтобы их на машине довезли до Омска. Нужно было пересекать Иртыш, и это было небезопасно — колеса автомобиля до половины врезались в лед… Стремительно приближалась весна. Из Омска на поезде Пейраги добрались до Москвы, а оттуда — до Резекне. На грузовом такси доехали до Малты, где их на лошади встретил муж сестры Владислава Алексис. Начался новый этап жизни.
Интересно, что ни дедушка, ни бабушка никогда не жаловались на жизнь; ни разу не прозвучало ни одного упрека и ни одного обвинения. На вопрос, кто, на их взгляд, мог внести их с тот самый «черный» список, они ничего не отвечали. И даже не вдавались в долгие размышления. И только единожды в речи бабушки проскользнула фраза, что в списках была другая семья.
И еще бабушка всегда заботилась о том, чтобы холодильник всегда был полным, и дома всегда были запасы еды. Посты она не соблюдала — говорила, что за семь лет в Сибири напостилась достаточно…
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Фото из семейного альбома
РАССКАЗ «ДРУГОЙ СТОРОНЫ»
В ходе журналистской работы порой «за кадром» остается информация, которая на тот момент не нужна для написания конкретной статьи, а впоследствии может пригодиться. Пять лет назад, в 2019 году, я брала интервью у одной женщины, которой вот-вот должно было исполниться 90 лет. Слушать людей столь почтенного возраста всегда интересно, ведь они — живые свидетели исторических событий, а порой — и их непосредственные участники. Так случилось и на этот раз.
История Венеранды (фамилию не буду упоминать) самым непосредственным образом связана с историей моих родственников — мамы Валентины и ее родителей, семьи Пейрагов. Когда слушаешь рассказ Венеранды, невольно возникает ощущение, что это не просто история ее жизни, но и искренний порыв излить душу, покаяться…
Венеранда родилась в Доротполе Пушской волости.
Вот что она рассказала.
«С приходом советской власти моя мать пошла к другу отца, Лукьянскому, который был парторгом, а позже — председателем колхоза, с просьбой найти мне работу. Он вернулся с войны без одной ноги. Так я начала работать секретарем в Доротпольском сельсовете и проработала там до конца 1949 года. В сельсовет по одному вызывали хозяев, и всем задавали один вопрос: «Пойдешь в колхоз?» Помню, вызвали одного такого — Франциса Питкевича. На вышеупомянутый вопрос он ответил коротко: «Зачем мне туда идти? Чтобы с голоду умереть? Не пойду!» «А где твой сын?» — спросили у него. «Я сына вырастил, воспитал, а где он сейчас — не знаю». В те времена многие дезертиры еще прятались по лесам. Наступил 1949 год. Ночью 24 марта к нам домой пришел один русский офицер (он жил у директора Рибкинского, еще один офицер — в Доротполе, у Голубева). Дом Рибкинского находился неподалеку от нашего. Этот офицер мне тогда сказал: «Завтра ночью вас разбудят люди в военной форме, не пугайтесь. Ты поедешь вместе с ними — туда, куда скажут. Только возьми с собой ручку, чтобы писать». «Хорошо», — ответила я. Следующей ночью, 25 марта, в мою дверь действительно постучали. Мать начала плакать. Но я ей сказала, чтобы она не боялась — меня не тронут. Привезли меня в Доротпольский сельсовет. Там уже был Францис Питкевич — тот, что накануне отказался вступать в колхоз. Он был вместе с семьей — женой и детьми. Потом гляжу, заходит мужчина с длинной бородой и волосами — весь какой-то грязный, оборванный, страшно смотреть… Я узнала его — это был сын Франциса Питкевича Леон. Леон сказал: «Я не был в лесу, я не бандит. Но я украл фотоаппарат. Хотел вернуть этому человеку деньги за украденную вещь. Деньги я заработал, но отец отнял их у меня, чтобы уплатить налоги, и запер меня в сарае. Я там жил под стогом сена. Мать по ночам приносила мне лишь краюшку хлеба и бутылку молока». Солдаты приказали Леону и Францису раздеться. Одежду Леона вынесли на улицу и сожгли, а одежду Франциса отдали Леону. Леона не забрали, а остальных членов семьи Питкевичей сослали в Сибирь. Затем привели семью Шнюкутов из Доротполе. Одного сына звали Язепом, а имени его отца уже не помню. В дом Шнюкутов — описать имущество — отправили учительницу Трифонову. За ними в Сибирь сослали и семью Вишкеров из Доротполе. Я описывала их имущество.
«Куда потом девалось это описанное имущество?»
«Не знаю. Во время описи имущества меня постоянно сопровождал один человек — кто он такой был, я не знаю. И фамилии его не знаю. Я записывала, какое имущество оставалось в доме у репрессированных после их ссылки. Когда мы вошли в дом Вишкеров, там мне было приказано не включать в список пилу, так как это пила Барткевича. Я так и сделала. Затем позвали соседа Вишкеров и приказали ему охранять это имущество — до тех пор, пока его не вывезут отсюда. Тот отказался это делать. «Ах, не будешь охранять? Тогда собирайся с нами!» «Ой, нет, нет, буду охранять!» — сразу же изменил свое мнение сосед. Вот такие были времена. Потом мы поехали в деревню Пейраги к семье Пейрагов. Когда мы туда приехали, хозяйки дома не было — она куда-то вышла. Мы дождались ее. Когда она вернулась, семье было приказано собираться в дорогу. Все начали одеваться. Хозяйка сняла со стены икону, поцеловала ее и бережно завернула, чтобы взять с собой. Один солдат, увидев на плите горшок с вареной картошкой, схватил его, ссыпал картошку в мешок, и сказал: «Берите с собой, пригодится!» Собрались быстро. Маленьких детей — двух девочек, сняли с печи, где они спали, и укутали в одеяла. Семью Пейрагов посадили в грузовик, накрытый брезентом. В это время — ранней весной — местами еще лежал снег. Я рыдала, не могла смотреть на то, как увозили этих детей…Семью Пейрагов увезли, а мы приступили к описи имущества. Думаю, что эту семью вывезли из-за расстрелянных сыновей Станислава и Эдуарда. Почему их расстреляли? А дело было так. В тот день мне нужно было идти в сельсовет к Лукьянскому. Я уже собралась в дорогу, а мама мне говорит, что на дороге стоит машина с военными. Я ответила, что меня, возможно, не тронут. Приблизившись к ним, спросила, могу ли я пройти. «Мы вас не задерживаем», — прозвучало в ответ. Я дошла до перекрестка — там, где дорога ведет в Пейраги, и слышу, в той стороне прогремел взрыв, затем начали стрелять солдаты, которые находились у той машины. Они ползком уходили оттуда, добрались до дома Мачульских. Попросили у хозяйки коня с упряжкой. Она ответила, что конь есть, но его еще никогда не запрягали. Солдаты все же запрягли коня и увезли на нем двух убитых товарищей. Оказалось, Грейданс из деревни Гулинова взял гранату и бросил ее в этих солдат. Двое погибли на месте. И тогда солдаты «озверели». Они начали заходить в каждый дом и искать, кто где прячется. Зашли и в дом Пейрагов. Все три их сына спрятались в погребе — в комнате под полом. Туда солдаты бросили гранату. Старшему брату удалось выжить, а остальным — конец. Тела погибших Станислава и Эдуарда достали из погреба, отвезли в Доротполе и бросили на дорогу рядом с домом Бейтанов (неподалеку находился и наш дом). Тела лежали там день или два… Это было в 1945 году, после войны. Тогда сказали — пусть все, кто прячутся в лесах, выходят, что никого не тронут. Кто-то вышел, а кто-то — нет…
«Были ли заранее известны списки репрессированных?»
«В Доротпольском сельсовете такой информации не было, а у волостных властей был список, кого планируется вывезти. В волости у власти был Чечеткин (по-моему, такая у него была фамилия) — он был из России. Не знаю, кто составлял эти списки — Чечеткин или местные… Не знаю. Вывозили всех — виновных и невиновных. Самые зажиточные остались, их не тронули. А в Пейрагах никого богатого не было — сплошная нищета. А кто тогда — в войну или после войны — жил богато? Государству нужно было отдавать практически все мясо, молоко, шерсть, платить пошлины… В Доротпольском сельсовете я проработала до 1949 года, затем год — в комитете комсомола, потом еще шесть лет — инструктором в парткоме в Малте…»
Конечно, Венеранда могла рассказать еще много всего, но и этих скупых воспоминаний достаточно для того, чтобы представить всю драматичность того времени…
ЛЮДИ, ВЫВЕЗЕННЫЕ ИЗ ПУШСКОЙ ВОЛОСТИ
В материалах Латвийского Государственного архива сказано, что 25 марта 1949 года из Андрупенской волости Резекненского уезда было вывезено 114 человек.
Следует отметить, что со временем изменилась и административная территория Резекненского краевого самоуправления.
В 1936 году в Резекненский уезд входило 19 волостей — Андрупенская, Аташиенская, Баркавская, Берзгальская, Букмуйжская, Дриценская, Гайгалавская, Каунатская, Макашенская, Малтская, Озолмуйжская, Резненская, Ружинская, Сакстагальская, Силаяньская, Стирниенская, Вараклянская, Видсмуйжская и Вилянская.
31 декабря 1949 года Резекненский уезд был разделен на районы (Дагдский, Малтский, Вараклянский, Карсавский, Резекненский, Вилянский и Прейльский), часть волостей и сельсоветов были присоединены к другим районам.
В этой статье я не буду упоминать всех репрессированных из Андрупенской волости, а только тех, чье место жительства соответствует нынешней территории Резекненского края — репрессированных из Пушской волости.
Люди, вывезенные в Исилькульский район Омской области
из поселка Лочи:
Бабрис Александрина Антоновна (1922 года рождения), Бабрис Антон Алоизович (1887 г.р.), Бабрис Францис Антонович (1924 г.р.);
из поселка Лиуки:
Чубарс Болеслав Болеславович (1930 г.р.), Чубарс Болеслав Донатович (1891 г.р.), Чубарс Язеп Болеславович (1927), Чубарс Валентина Амброзиевна (1901 г.р.); Кокина Элизабете Ивановна (1889 г.р.), Кокин Адольф Донатович (1939 г.р.), Кокина Эрика Донатовна (1945 г.р.), Кокина Юзефа Вацлавна (1911 г.р.), Кокина Каролина Францевна (1880 г.р.), Кокин Петерис Петрович (1908 г.р.), Кокин Виктор Донатович (1908 г.р.); Самуса Хелена Станиславовна (1887 г.р.); Сивгалс Игнат Матвеевич (1893 г.р.);
из поселка Гулинова:
Грейданс Виргиния Геронимовна (1899);
из поселка Пейраги:
Пейрагс Антон Карлович (1881 г.р.), Пейрагс Мария Алоизовна (1882 г.р.), Пейрагс Мария Владиславовна (1945 г.р.), Пейрагс Текла Августовна (1945 г.р.), Пейрагс Валентина Владиславовна (1947 г.р.), Пейрагс Владислав Антон (1913 г.р.);
из поселка Кристцельники:
Пелсис Эмилия Антоновна (1944 г.р.), Пелсис Леонора Александровна (1924 г.р.), Пелсис Антон Станиславович (1915 г.р.) — в Тевризский район Омской области;
из поселка Доротполе:
Питкевич Антон Францевич (1924 г.р.), Питкевич Францис Францевич (1894), Питкевич Моника Францевна (1935 г.р.), Питкевич Соломея Антоновна (1903 г.р.), Питкевич Станислава Францевна (1938 г.р.); Шнюкутс Донат Петрович (1931 г.р.), Шнюкутс Язеп Петрович (1921 г.р.), Шнюкутс Юлия Антоновна (1896 г.р.), Шнюкутс Казимир Петрович (1929 г.р.), Шнюкутс Матильда Петровна (1938 г.р.), Шнюкутс Петерис Францевич (1892 г.р.); Вишкерис Мария Петровна (1927 г.р.), Вишкерис Петерис Андреевич (1899 г.р.), Вишкерис Прасковья Тихоновна (1888 г.р.);
из поселка Замбари:
Ринкевич Донат Францевич (1899 г.р.), Ринкевич Янис Донатович (1931 г.р.), Ринкевич Константин Донатович (1925 г.р.), Ринкевич Петерис Донатович (1922 г.р.).
Обращение к читателям!
Если в вашем роду были те, кого коснулись депортации 25 марта 1949 года, свяжитесь, пожалуйста, с редакцией «Резекненских Вестей»! На страницах газеты мы продолжим рассказывать и о других семьях, прошедших этот тяжелый путь депортаций.
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Komentāri