Когда-то в католическом пансионе, в Лозанне, ей поручили в театральном представлении для детей под названием «Приезд тётушки» сыграть главную роль – маленькой, горбатой и старой тётушки. Поначалу дети встретили её настороженно и недружелюбно, но «тётушка» всех очаровала своей удивительной добротой. В апофеозе спектакля девятилетняя «тётушка» Анастасия говорит: «Нельзя судить о дереве по его коре!», – и дети радостно с ней соглашаются. Соглашаюсь и я, глядя на «кору» лица, и явственно вижу, что Настя (а по-домашнему – Ася) сыграла, ни мало ни много, а свою судьбу. Разглядывая фотоснимок, припоминаю строки, написанные ею в 40 лет:
Гляжу на мир внимательно и строго,
Быть может, вижу многое до дна,
А человека я ещё с порога
Опознаю. Есть трусы, есть борцы
За правду. Есть ещё – но с полуслова
Лишь тот, кто без оглядки верит в Бога,
Поймёт меня – и свет во все концы.
Но кто же в том безбожном 1934 году, да и сегодня – в эпоху разнузданно-стыдливую – может без оглядки верить в Бога? И кто ж поймёт Вас, милая Анастасия Ивановна?! В Вашей юности, столь горячо порывистой, с высоты седых воспоминаний, конечно же, нетрудно углядеть радикальную возможность поворота к Богу. Но тогда бы нужен совет уж никак не путаника (хотя и гениального!) Розанова. А Вы вкусили от его «тёмных лучей» и… «Дорогой Василий Васильевич! – написали ему. – Только что кончила Ваше «Уединённое». Вам 59 лет, а мне 19, но никакой разницы, потому что Вы пишете о том, что
вне
(выделено А.И.Цветаевой – Г.К.) возраста, и Ваша книга – родная…». Розанов откликнулся тотчас: «Настя, – писал он, – как ты? Что ты пережила? Откуда такой
глубокий
(выделено В.В.Розановым – Г.К.) тон в 19 лет?..». И Анастасия кинулась в Петроград, и в долгом вечернем разговоре с глазу на глаз буквально «сшибла с ног» изощрённого
метафизика
: – А всё-таки, Василий Васильевич, – сказала она ему в безоглядной отчаянности, – я чувствую, что больше вам сил отдаю, чем вы мне! Что до конца, до самой глубины вы меня не поняли. Нет, постойте, дайте сказать! Если бы поняли по-настоящему, Вы были бы счастливы мной! Я была бы Вам драгоценной находкой! Весной в вашу старость! А Вы…» Розанов обескуражен. Но смотрит ласково, советует ей прочесть его «Людей лунного света». – Нет, ты – не бархат, ты – шёлк, – говорит ей на прощание. – Шелестящий шёлк. В тебе есть тончайшая сталь – твой лунный свет! Через 70 лет Анастасия Ивановна припомнит и отъезд: «Я стою у окна в поезде, ночь, полёт… Курю. Петроград тает лунной мглой». Ох, уж эта луна! В волнах её света с упоением купалась творческая интеллигенция «серебряного века»: какой он влекущий, какой усладительный – чистое инфернальное серебро! То есть – тьма, принимаемая за свет. А на языке церковном – прелесть. «Я всё реже молюсь, – вспоминает о том времени 80-летняя старица, – всё отчётливее отвергаю Бога». С кем, как говорится, поведёшься… А водилась юница с заигрывающими тогда со тьмой модными поэтами: Максом Волошином, Эллисом, Аделаидой Герцык, прозванной «сибиллой»… Была знакома с Андреем Белым, Брюсовым, Садовским… А гениальная сестра Марина? В те годы совершенная «наполеономанка», которая, по словам же младшей сестры, тогда «в непомерной гордости легко и пылко делала зло» и – «нелегко на добро сдавалась!» Юная Анастасия напишет атеистическую книжицу с гордым названием «Королевские размышления» и пошлёт её маститому философу Льву Шестову. Через три дня «пожилой бородатый философ с печальными глазами» сам привезёт прочитанную рукопись. «Я бы хотел, – скажет он, – чтобы ваша рукопись стала известна России, и я предлагаю вам письмо моё о ней в любой толстый журнал». Анастасия, как и сестра её, была горда – и от протекции отказалась: «Я хотела бы войти в литературу самостоятельно…». Как и сестра…Они с сестрой жили тогда чуть ли не в абсолютном смысле «душа в душу». Видели часто одни и те же сны! Анастасия знала все Маринины стихи наизусть. Они и выступали на литературных вечерах вместе – в один голос, в одной интонации, одновременно! «И всегда на бис», – вспоминает Анастасия Ивановна. Но пути их расходились всё дальше и дальше. Марина уже в 1911 году пророчески напишет:
Две неразлучных к разным долям
Помчатся в разных поездах.
Здесь не место для исследования этих «разных доль». Скажу лишь, что судьбы сестёр разнились духовно всё резче и резче, хотя, на первый взгляд, до 1922 года будто бы и «рядились в одни и те же одежды». Анастасия – в исканиях своего земного счастья: слава и любовь, рождение сына, разлука, вторичное замужество, роковая страсть… рождение второго сына и почти одновременная смерть мужа и младенца… Новые поиски любви… Миллион терзаний! Но ведь что-то тайно духовное, совсем не такое, как у Марины, накапливалось и, наконец, пролилось в душу. Как в пушкинском «Страннике»: «Я вижу некий свет!». На 28-м году жизни Анастасия отсекает все «страстные утешения» – и принимает обет: ни курева, ни мяса животных, «твёрдость в одиночестве, невозврат в лоно семейной жизни и уход от сексуальной близости». Эту внешнюю сторону «тесного пути» она сделает неприметной: только посвященные знали, что эта красивая, общительная и весёлая женщина живет как аскет. Что же сказать тогда о стороне внутренней – духовной? Глубока криница! Недаром крестный сын Анастасии Ивановны архимандрит Виктор (Мамонтов)
твёрдо
обронил: «Анастасия Цветаева была и остаётся фигурой таинственной!». Что мы, например, знаем о её трудах молитвенных? Литературный секретарь Анастасии Ивановны – Станислав Айдинян опубликовал такое свидетельство: «В её небольшой московской квартире… над кроватью, скрытой за ширмой – большой иконостас: лики Христа, Божией Матери, православных святых… Бывает, засидишься за срочной работой вместе с Анастасией Ивановной – за правкой рукописи, и она не отпустит в ночь, забеспокоится, уложит в кухне, и из комнаты долго слышны тихие слова молитв. Сколько бы раз среди долгой молитвы ни задремала, вздрогнет, проснётся и продолжит – до конца. В воскресенье, в сопровождении кого-нибудь из друзей – в церковь (непременно, если не больна): исповедаться, причаститься. За советом обращается к своему духовному отцу, священнику». Промыслом определено было рабе Божией Анастасии пройти все адовы круги ГУЛАГа, а затем – и по хрущёвской слякоти, и по ухабистым дорогам иных «советских свобод». Почти столетней старицей (ведь ушла она в 1993 году) Анастасия Ивановна пожила и во дни «демократических свобод», написав, на удивление всему миру, книгу первоклассной прозы «Неисчерпаемое». Щедрая и талантливая душа! Но сколько же (и каких!) её даров было у нас похищено! При аресте, как вспоминает Анастасия Ивановна, у неё изъяли целый сундучок рукописей – романов, повестей, сказок. «Приобщили к делу» и её перевод «непереводимой» (по сложности стиля) книги Томаса Карлейля «Heroes and heroworship». Михаил Михайлович Морозов (который вырос из Мики Морозова – помните его портрет кисти Валентина Серова?) – блестящий знаток английской литературы, выдающийся шекспировед называл цветаевский перевод «конгениальным». И все эти богатства затеряны (или хранятся?) в недрах лубянских архивов! Анастасия Ивановна попыталась воссоздать роман, написанный в гулаговской «шарашке», и от которого, по её словам, сохранились лишь руины. Речь о романе «Amor» – этой исповеди женского сердца. Впрочем, у Анастасии Ивановны всякое (по её обету!) слово правдиво, а сказанное о себе – исповедально.
Komentāri