Распускаются сливы под весеннее пение птиц,
Словно утренний снег опустился на горы над нами…
Разделить бы мне тело на тысячи зрячих частиц,
Чтоб под каждою сливой Лу Ю любовался цветами…
Эти строки, написанные почти тысячу лет назад, передают ощущение, которое я испытывала в саду своего детства… Нет того дома, нет и сада, только в моей памяти остался этот райский уголок. Почти 60 лет назад на хуторок Видучи, расположенный в одном километре от реки Рика и в трех километрах от реки Кухва, меня привезли после тяжелой болезни. Молодые родители чуть не упустили младенца и у меня был шанс отправиться на небеса, но Бог милостив, готовлюсь к юбилею. Для дедушки и бабушки это был то ли поздний ребенок, то ли забавная игрушка, а позже — и помощница. Все выходные и каникулы я проводила там, до поступления в вуз; это была и школа жизни, и воспитание трудолюбия, ответственности и внимания к окружающему миру. А мир тогда казался необъятным, прекрасным, и только позже сузился до «клетки» существования: дом-работа-дом… А тогда все поручения были в радость, были познанием нового, необыкновенным приключением. Дом был построен двумя поколениями Смирновых, на два конца, посередине — сени с выходом во двор, окруженный по ульмановскому плану постройками по периметру, и через веранду — выход в сад, где было несколько десятков плодовых деревьев и пасека. Можно представить, как он благоухал с весны до осени. Дедушка Николай Васильевич, работая связистом, был в душе садоводом, и благодаря его усилиям сад превратился почти в ботанический. Возле баньки — пруд с прозрачной янтарной водицей, которая спасала в июльскую жару, в которой так здорово было вечерами плескаться, отмывая поцарапанные сеном лапчонки… Да, одно из самых ответственных ребячьих дел было — утаптывать сено в сарае (чтобы больше влезло). С веселыми воплями мы прыгали, утаптывали свежее сено, делали в нем «норки»… А одно из самых сладких в прямом смысле дел — это отпечатывать соты на полных меда рамках специальной вилочкой. Мед тек по рукам, иногда капли падали на пол, и мы были липкими до пяток… Качали мед медогонкой, подчас до полного одурения вращая рукоятку. Медогонка завывала то басом, то голосом потоньше.. А еще была такая работа — выносить во двор в специальную решетку цыплят, кормить их рублеными яйцами. Каждый раз, вынося их на улицу или занося в избу на ночь (там теплее), я брала в руки пушистые комочки почти с невесомым тельцем и бьющимся сердечком и бережно ставила их на тоненькие ножки… И казалось, чивкающие птенцы что-то понимают. Гусята, зеленовато-желтые, с прорезающимися крылышками, поднимали дикий шум, когда их собирали (беспокойная птичка, недаром Рим спасли), потом укладывали клювики друг другу на спинку — и сон, тишина… В шесть утра звучит гимн: «Союз…» У бабушки Анны Павловны уже готов завтрак, приготовленный на дровяной плите (а по праздникам, ради пирогов, топилась и русская печь). Подъем! Бабуля читает стишок: «Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно! Собирайтесь, умывайтесь, смотрит солнышко в окно!» Какая там школа, мне до нее еще… Когда исполнилось шесть лет, уехала в город, и вот тогда и пошла… Ну очень хотелось в школу. Попросила бабулю, и она мне сшила сумочку, вышила на ней мое имя, положила туда тетрадку, карандаш химический… Были такие: если послюнявить, то пишешь как бы чернилами. Детских книг не было, а была очень пестрая библиотека, которую я освоила в силу своего понимания: Ветхий завет, еще дореволюционный; книга Толстого о деревянном плясунчике (теперь Буратино); книги Золя и Шарля де Костера; А. Доде на латышском и, не помню какой, один том из сочинений товарища Кобы, тоже на латышском. Еще жестокие закарпатские сказки, авиационные справочники (дядя учился в Риге) и два ящика учебников из латышской школы. Русской школы в округе не было. Впрочем, я еще застала начальную русскую школу, куда меня пригласили на новогодний вечер. Бабушка отвела, там приветливо встретили, в нужный момент поставили на стул, я с успехом прочитала Некрасова: «Доля ты, русская долюшка женская…» Так заработала гонорар — кулек «Золотого ключика». Так вернемся в то утро: «Союз..!», «Подъем!», заплетать косички, «пахать избу», т.е., подмести пол, умываться, завтракать, и в поле. Бабуля успевала весь день (со мной) работать в колхозе за трудодни, а до ночи — на своем хозяйстве, откуда и был основной достаток. Приходилось, например, дергать лен, где мне было доверено делать перевясла («кушачки» для снопов); иногда клали сено в копны, иногда пололи. Подросла — доверяли забрать корову с пастбища, оно было далеко, так как в то время крестьянам было положено 25 соток на работающего, и бывшая хозяйская земля была «обрезана» по самые ворота. Пасли коров далеко, порой и за три километра от дома, в низинах, на канавках… Еще, подростком уже, перевязывала скотинку, т.е., коровью цепь нужно было набросить на кол, забив его в другом месте, подальше от места, где корова до земли выщипала травку вокруг себя. В этом деле главное было, взяв побойню (дубину), размахнуться и не врезать себе по ноге, а то и охрометь можно… Собирали ягоды, даже иногда оставляли на кустах, сахар-то дорог, чего тратить на кислую вишню, к примеру. Был и такой случай: сидим мы с прабабушкой Марией (а ей было уже к 90) на канавке под вишнями и караулим спелые ягоды от скворцов, и заигрались в карты (ну, не преферанс, конечно, но тоже увлекательно), и тут как-то подкрались скворцы. Налетели тучей, все склевали, ф-р-р! Улетели! А мы очнулись — кругом помятая трава, т.е., вся облитая темным свежим соком… Еще спорили с прабабкой, кому крыжовник колючий собирать.. Она мне сшила тряпичных кукол с льняными волосами, собирали травки для чая. Яблок было столько, что машинами отправляли в Ленинград или в Ригу. Один раз я «поторговала» — продала цыганам весь урожай сладких полосатых яблок по пять копеек за ящик, пока бабка отлучалась… Ну, бабуля и отчихвостила меня! Но никогда даже пальцем не тронула, только словами могла так «отлупить»… Ну, не все ж и работать! Отдыхали… Банька, «полежалки» у пруда под патефон. Музыка была самая различная, а бабуля Анна говорила, что поют только Ковалева и Зыкина, остальные «мурнявкают». Брали меня и на рыбалку. То на Рике ловили раков (чуть ли не скороговорка вышла), то на Кухве ходили с бреднем. Захотелось пить — дед зачерпнет воды из реки, попили, все живы-здоровы. А однажды я, не спросясь, ушла на Кухву (почти три километра!) Очень уж хотелось заселить наш пруд водяными лилиями. Пришла, сорвала несколько белоснежных, пахнущих тиной цветков на длинных губчатых внутри стеблях… Принесла домой, а меня уже с баграми в колодце ищут. Кричали, аукали — нет ответа, пропал ребенок… Шалить было мне свойственно с раннего детства: однажды дед с бабушкой смотрели пчел, т.е. улей открыт, сами в сетках, с дымарем… И вдруг перед ними белобрысый бесенок — вылетела вместе с рамой, пока на них в окно любовалась: «Леля илезла» (вылезла, значит). А они почему-то не в восторге… Еще мы (как червяк с мужиками) ходили на охоту. Мне было доверено сидеть в кустах и кричать нечеловеческим голосом, выкуривая откуда-то из болотин несчастного зайца… Научиться играть в шашки-шахматы у деда не успела, он умер, когда мне было девять лет. Как всегда, встал в четыре утра, прошел семь километров до остановки, проехал 20 километров до Виляки, дошел до работы, и умер… Бабуля пережила его на четверть века. Сама вела огромное хозяйство. Царство им небесное! А нам дай Бог оказаться достойными памяти предков.
Зоя НЕМЕРОВА
Komentāri