— Кем вы мечтали стать в школьные годы?
— Ой, от милиционера до врача, а еще и священником. Бабушка обещала купить мне мопед, если я буду усердно прислуживать у алтаря. Я очень часто ходил в Аглонскую базилику, пел в хоре, но мопед мне так и не купили. Когда бабушка поняла, что священником я не стану, я уже пошел учиться в музыкальную среднюю школу, и она сказала, что мне надо выучиться на органиста, у него хорошая жизнь — только на педали нажимай, да и к Богу поближе. Но и это у меня не получилось. Я попробовал зимой сыграть одну мессу, заболел пневмонией и сказал — нет, я не буду здесь мерзнуть.
— Какие у вас есть дипломы?
— Первое — Даугавпилсская музыкальная средняя школа, диплом солиста. Потом были три года метания и непонимания, что делать. Была консерватория, был пединститут. А потом я пять лет проучился заочно в Санкт-Петербургской театральной академии, получил степень магистра, диплом режиссера и постановщика. В то время была возможность остаться в Петербурге, но я вернулся.
— Что определило выбор музыкального жанра? Почему не классика или рок, а шлягеры?
— Тут не нужен большой разгон. Самым большим препятствием для меня было и остается то, что я не хочу петь на английском языке. Поэтому самым простым с точки зрения того, как быстро можно добиться результата, является шлягер. С 1991 года был период, когда я полностью забросил музыку, посвятил время телевидению и т. д. Моя профессия требует больших денег, чтобы что-то создать, поставить, иметь огромную команду, объем, сценарии и т. д., нужны средства. Я себя обеспечил, все было нормально, но в один прекрасный момент мне захотелось вернуться к музыке. Нужно было оценить, по какому пути идти. Когда мы снова начали сотрудничать с Атисом, создали группу «Baltie lāči», я занимался шлягерами, но Атис тянул в сторону поп-музыки. Если у тебя нет спонсора, ты можешь рассчитывать только сам на себя. А при помощи шлягеров можно заработать и содержать себя и семью. Если ты занимаешься поп-музыкой, тебе приходится постоянно бегать по рижским клубам. Здесь другие правила игры, есть много неписаных правил. Даже в шлягерной музыке, как бы все друг к другу ни были дружелюбны, грязи хватает. Но мир поп-музыки — это настоящий серпентарий. В опере и в театрах вроде все очень красиво, а на самом деле там все грызутся между собой. В музыке есть много вещей, где нет никаких правил.
— Доводилось испытать что-то неприятное?
— Все было, только об этом никто не рассказывает. Начиная с того, что перед концертом вдруг появляется какой-то друг и пытается тебя напоить. Ну ладно, печень латгальца может с этим справиться, но зритель не дурак и видит, что происходит. А потом мне самому стыдно.
—Теперь вы не пьете?
— Да, давно. Мне не стыдно об этом говорить, потому что я знаю, как это бывает и как это происходит. Для многих алкоголь является средством от стресса. Один час концерта равен восьми часам работы шахтера. Я не стою с фонограммой и не напеваю себе под нос. Если у тебя академический голос, то концерт — это очень большая работа. Недаром официальные академические певцы, как и артисты балета, рано выходят на пенсию.
— Никогда не думали стать солистом оперы?
— Думал. Я даже учился один год в Риге у Карлиса Зариньша. Но мне не нравится город, мне нравится деревня. И второе — я был к этому психологически не готов. Я не знал, действительно ли я буду солистом. Я понял, что уверенности у меня нет, поэтому поехал обратно в Даугавпилс, где все было знакомо — оркестр, фольклорная капелла «Дундури», какое-то время — группа «Элпа». Это все было очень интересно. Я влюбился, женился, переехал в Резекне. Это для меня было что-то новое — Латгальское телевидение, где я прятался за камерами, монтажами и т. д.
— Какими проектами и делами вы сейчас заняты?
— Ближе к весне работы будет много, но о своих планах я вам рассказывать не буду, потому что они могут не сбыться. В прошлом году у нас было хорошее сотрудничество с Национальным театром, мы с группой «Baltie lāči» гастролировали по всей Латвии. Есть один документальный фильм, который должен был быть закончен еще в ноябре, но он все еще находится на монтажном столе. Много времени я посвятил шоу «Перепой меня!» Это была огромная работа! Я думал, что будет легче. Мне пришлось так много учиться! Я, наверное, не учился так лет 30-40. Все передачи уже записаны — я пою на английском, испанском, итальянском, латышском, латгальском языке, плюс хореография. Казалось, я уже был на грани, но нет, я собрался и выдержал, все записали. Я жив и здоров.
— Какие у вас впечатления от этого шоу?
— Я участвовал в различных телевизионных проектах. И я впервые видел такую огромную команду помощников за спиной этих восьми певцов. Помимо танцоров и музыкантов, которые были на сцене, за нами стояло еще человек 50-60. У меня была фантастическая преподавательница. В моем возрасте казалось — ну, чему меня можно научить? Но она нашла ключ и помогла мне исправить ошибки, о которых я знал. 40—45 минут всегда занимал грим. Казалось бы — что с мной можно сделать? Пять волосинок на затылке осталось! Но оказывается, есть чем заняться. Все начинается с массажа лица, стилист готовит одежду, меняет ее, постоянно следит, заботится о том, как вы выглядите. Все эти люди помогают тебе сделать выступление интересным для людей. Тебе и самому тогда хочется показать людям, что ты можешь. Мы не играем на «золотые штаны», у нас нет призов. Прежде всего нужно быть командой и создать хороший музыкальный вечер. Мне и самому приятно посмотреть, как эти восемь певцов стремятся себя показать, но не для того, чтобы выделиться перед другими, а чтобы вместе создать что-то прекрасное. Мы не ссоримся друг с другом, мы друг друга поддерживаем, помогаем, когда что-то непонятно.
— А кто ваш фаворит?
— Юрис Каукулис. Он обладает огромной энергией. Быть с таким человеком — это энергетическая база. Мне он симпатичен и напоминает певца Брюса Спрингстина, который умеет петь и рок-н-ролл, и народные песни.
— Как вы заряжаете свою энергию?
— Дома. Со всех дальних концертов я всегда сразу еду домой. Не люблю находиться в незнакомом месте. У меня есть опушка леса, куда я прихожу посидеть. Я люблю делать руками какую-нибудь простую, механическую работу, например, колоть дрова, прикрутить какую-нибудь полочку.
— Вы, наверное, часто бываете вдали от дома? А как проводите время с семьей?
— Если раньше я любил играть по большим праздникам, то сегодня я этого уже не делаю. Уже не тот возраст. На концерте я могу продержаться два часа, а на балу нужно играть минимум 4-5 часов. А если играть на синтезаторе, то это не бал. На балу должна быть живая музыка. А чтобы пять часов играть живую музыку, требуется много сил и хорошего здоровья. На все праздники я всегда дома, стараюсь быть и на семейных праздниках. Все говорят — о, Новый год, пора больших заработков. Но нет, это не так. Главное — быть с близкими, не терять время, а все остальное — вторично. Я нигде не работаю, занимаюсь только музыкой, театральными постановками. Мне нужно самому платить налоги, самому придумать, как выжить. У ребят из «Baltie lāči» есть дополнительная работа. Волка ноги кормят — это про меня. В Латгалии мы очень редко выступаем — только около пяти процентов всех выступлений, остальные — по Латвии. Я очень часто в дороге. Но это не страшно. Мы в Латгалии живем очень хорошо. Если бы вы видели, как живут люди в других частях Латвии… О, мы живем как у Бога за пазухой… Дай Бог всем так работать, как наши крестьяне работают! Часто, когда я встречаю людей, которых давно не видел, они меня спрашивают — ты сейчас живешь в Риге? Нет, я живу в Резекненском крае, в своей деревне, никому не мешаю, в политику лезть тоже не хочу, у меня и так хватает работы.
— Были ли предложения заняться политикой?
— Да, но что хорошего я там сделаю? Сколько там уже было музыкантов! Я смеюсь — если пойду в политику, то только президентом. Но зачем мне там штаны протирать? Единственное, я мог бы подумать о том, чтобы пойти в Европейский парламент, когда больше не смогу петь. И я могу сказать вам, почему. Никто никогда не признается, почему он идет в Европарламент. Если кто-то спросит, он ответит, что хочет процветания нации, Латвии, Латгалии, Европы. Но на самом деле он хочет хорошую пенсию. Отсидит четыре года — и все, пенсия в кармане. А еще можно возить всех своих родственников, всю семью на экскурсии в Брюссель. Поэтому я не исключаю, что такое может прийти мне в голову. Когда я почувствую, что пенсия здесь мне не светит, пойду в Европарламент (
смеется
).
— Признание, популярность в жизни помогают или вредят?
— Я бы сказал, что популярность — это крест. Все тебя видят, все тебя слышат. Ты можешь случайно поскользнуться на улице, и люди на другом конце города уже будут говорить, что ты валяешься в грязи. Если кто-то думает, что полиция, остановив за нарушение, меня не наказывает, то нет, это не так. Может быть, даже наоборот. Идешь в магазин всей семьей — все смотрят, что я покупаю, что ем. Популярность — это плохо. Прежде всего, психологически. В популярности были спады, взлеты и падения. Бывают периоды, когда моча в голову ударяет. Это может закончиться плохо, если своевременно не остановиться. Есть разные способы. Например, вокруг появляются люди, которые очень быстро могут тебя поставить на место, и тогда наступает покой. Первый раз я зазнался, когда мне было 19-20 лет, но там, в Даугавпилсе, мне помогали кулаком. Просто выбили всю дурь. Ты начинаешь словно возвышать себя над другими и уже не видишь, что на самом деле другие вложили гораздо больше труда. Это гордыня. На самом деле я ничуть не лучше и не хуже Яниса или Петериса. Бог дал мне такой голос, дал мне возможность работать с людьми, которых я встретил в жизни. Я могу чему-то научиться и что-то почерпнуть у каждого человека, начиная от музыкантов и заканчивая крестьянами, работниками леса и т. д. Этому надо радоваться. Популярен ли я сегодня? Может быть. Горжусь ли я этим? Нет! А жить в Риге — это не то, чем стоит гордиться. Жить здесь, у нас — вот это гордость. Это возможность показать, что ты сильный, что не боишься испачкаться в грязи. Один из моих примеров в Латгалии — музыкант Дайнис Скутелис. Он разводит лошадей, работает на экскаваторе, тракторе — обычный деревенский парень. Но на концерт приходит — белая рубашка, пиджак — все идеально. Песня звучит, он представляет Латгалию. И живет он не в Риге, а в деревне, под Прейлями. Жить в Риге легко — на каждом углу студия, можно забежать и быстро записать песню. Проведение концерта в Риге финансово обходится вдвое дешевле, чем для латгальцев, потому что, прежде всего — дорога. В Риге больше людей, быстрее можно организовать хор, оркестр, что-то еще. Но я не жалуюсь на это, просто пытаюсь рассказать, как это выглядит с нашей стороны. Что нам предстоит проделать большую работу, чтобы показать силу Латгалии, поднять нашу Латгалию. Но мы сильные и богатые. Постепенно эта гордость растет, но часто в неправильном месте, что мне очень не нравится. Молодежь немного не туда идет. Я очень консервативен в этом вопросе. Для меня основой и латгальского языка, и литературы является, прежде всего, грамматика Строда. Я считаю, что этот язык сохранили наши бабушки, наша церковь. Конечно, язык можно модернизировать, но… Может быть, новое поколение будет думать иначе, но пока я здесь, я думаю так.
— В нашу жизнь входит искусственный интеллект. Он уже сочиняет песни… Какое будущее вы видите для него?
— Конечно, у него есть будущее. Честно говоря, это конец цивилизации. Мы деградируем во всем, и я это заметил еще 20 лет назад. Никто не заметил, просто подумали, что так лучше, проще. Все началось с перехода от аналоговой записи к цифровой. Оказалось, что многие функции можно подретушировать, человеческие способности, талант можно технологически за уши подтащить, можно перестать стараться. Сегодня он уже может думать, высказываться за нас, а потом в один прекрасный день он все будет делать вместо тебя, и последствия будут печальными. В музыке я категорически против этого. Позвольте мне завершить жизнь в аналоговых, а не в цифровых технологиях. Стопроцентная живая музыка на сцене звучит в шлягерах примерно в пяти процентах случаев, в поп-музыке — только в двух… Симфонические оркестры, духовые оркестры, хоры, Праздники песни остаются живой музыкой, но об этом лучше не говорить, потому что скоро мы увидим крах. Это уже пришло, но еще не прозвучало не публично. Тут же начнутся жалобы, что наша культура рушится и петь будет некому.
— Надеюсь, Рождество есть и будет. Какие у вас воспоминания об этом празднике?
— Поскольку в те времена разрешалось встречать только Новый год, мы все равно пытались ставить дома елку уже накануне Рождества. Вокруг меня были верующие люди, поэтому «движуха» начиналась уже 24 декабря. Перед Новым годом у нас всегда был Лесной cтарик. Я разговаривал с латвийцами, которые живут в Америке, и они мне тоже рассказали, что раньше не было ни Cанта Клауса, ни Деда Мороза, а был Лесной старик. Одет он был не в красную одежду, а в какую-то меховую шубу наизнанку, как дедушкино коричневое пальто. А борода была такая ужасная, что я не знаю, из чего она была сделана. Но он был во много раз милее Деда Мороза или Санты. Подарки были небольшими, но каждая мелочь, которую он дарил, была в десять раз дороже и милее. Лесной старик был очень милым. А еще я помню Cочельник. Сейчас такого уже почти нет. А в те времена готовили медовый кисель с пропаренной пшеницей. Мне очень дороги воспоминания об этом вкусе.
— Вы сами бывали в роли Деда Мороза?
— Да, конечно. Сейчас меня узнали бы по голосу. А когда моя дочь была маленькой, я был в этой роли. Но это рискованно, может случиться, как в анекдоте из жизни. В Краславском крае есть такой деятель культуры Язеп Дубкевич. Его можно узнать сразу, и я думаю, что культура Краславы во многом связана с Язепом. На елке 30 лет назад он в костюме Деда Мороза подошел к детям и спросил: «Дети, кто к вам пришел?» И все дети громко закричали: «Дядя Юзик!»
— Что вы пожелаете себе и другим в новом году?
— Дай Бог всем здоровья! Не только физического, но и умственного, и духовного. Кризис всегда происходит в головах людей. Мы, латгальцы, никогда не сдаемся. Главное — иметь здоровье и хорошее настроение! Надеюсь, Латгалия не стыдится, и не будет стыдиться за меня. Я буду работать столько, сколько смогу. Вас ждет что-то совершенно новое и неожиданное. Жизнь продолжается!
Илзе СОНДОРЕ
Фото из архива А.БАЛТАЦИСА
Komentāri