25 марта, в День памяти жертв коммунистического террора, в Резекне, у памятника «Едины для Латвии», репрессированные, их близкие и другие жители возлагали цветы. Среди них был и житель Резекне Леонид МЕКШ.
Он родился в Сибири в 1952 году, а в Латвию с родителями вернулся, когда ему исполнилось шесть лет. Леонид поделился своими детскими воспоминаниями, а также рассказами из жизни своих близких — репрессированных.
14 ИЮНЯ 1941 ГОДА
Первая волна репрессий затронула Латвию в 1941 году, депортации произошли в ночь с 13 на 14 июня. Людей доставили на железнодорожные станции, где мужчин сразу же разлучили с семьями. Эти депортации коснулись родственников Леонида Мекша, проживающих в Красиках Пилдской волости Лудзенского уезда — бабушки Розалии Мекши, дедушки Яниса Мекша (1886) и их детей — Хенрика (1925), который впоследствии стал отцом Леонида, и Валентины (1920). Розалию с детьми выслали в Иланский район Красноярского края, а Яниса Мекша — в Воркуту. «Бабушка плакала, когда их увозили в вагонах, так как она осталась одна с детьми. Был голод. Моему отцу Хенрику тогда было 16 лет — молодой парень. Он мне рассказывал: «Мама плачет, а мы окна открыли и поем «Широка страна моя родная», а охранники били нас прикладами винтовок, чтобы мы закрыли окна и не пели на станции, когда поезд останавливался. Мы не боялись, а мама плакала все время, непрерывно, ведь все пришлось оставить… Что можно успеть собрать за час, который нам выделили на сборы? Коровы остались недоенными…». Моему деду принадлежало 95 гектаров земли, еще часть земли была оформлена на бабушку. Когда Латвия стала свободной, я унаследовал бабушкину землю неподалеку от Лиепукалнса. А от остальной земли мой отец отказался, так как там уже жили люди — неужели гнать их из домов?» — рассказывает Леонид Мекш. Свой рассказ он дополняет многочисленными черно-белыми фотографиями — свидетельствами тех времен. Пережитое семьей Мекш в период репрессий в своей книге «Когда зачерствеют будни твои» отразила Фаина Осина. Эту книгу в 2000-м году выпустило издательство Латгальского центра культуры. Так что свидетельства о пережитом задокументированы и в книге, в которой подробно описывается, как чувствовали себя депортированные. «Дед Янис Мекш в Воркуте, кажется, в лагере № 7, отсидел 10 лет. Перед высылкой он, как мужчина, держал при себе все взятые с собой вещи, но поскольку их разлучили на станции, то бабушка осталась ни с чем. А дедушку так и отправили в тюрьму — с их вещами. Моего деда вывезли потому, что он был писарем и бухгалтером в Нирзской волости. А дальше с вещами было вот что. Дедушке, как и остальным, их нужно было сдать, а взамен ему выдали квитанцию. Не знаю, как ему удалось хранить эту бумажку 10 лет… Там, в Воркуте, заключенных заставили строить железную дорогу, и мало кто выжил: стоило кому-то не выполнить дневную норму работы, ему тут же снижали норму пищи. Меньше пищи — значит, меньше сил. Если человек умирал, его закапывали там же, засыпали землей и дальше строили железную дорогу. Сталин хотел проложить железнодорожные пути через Полярный круг, но там — в вечной мерзлоте — рельсы «ходили», ничего не получалось. Только мой дед не строил железную дорогу, так как был уже достаточно пожилым. Вначале он работал банщиком, затем — санитаром в лагере. Иначе бы не выжил. Все-таки возраст… Когда истек срок его заключения — 10 лет — он показал вышеупомянутую квитанцию, и ему заплатили 10 тысяч рублей. Когда дедушка приехал к нам, мы купили корову. И сено тоже покупали. Наверное, и дом тот купили, где в одной комнате жила Валентина с мужем, в другой — моя мама Нина с папой и старшей сестрой Иреной, и я на кухне с бабушкой и дедушкой», — вспоминает Леонид.
В ТЯЖЕЛОЙ РАБОТЕ ПРОЛЕТЕЛИ ГОДЫ
Розалию с Хенриком и Валентиной сначала вывезли на юг Сибири, где Саянские горы у Енисея. Год они проработали там в колхозе, Хенрик работал с лошадьми. Затем более крепкие семьи перевезли на Крайний Север. Мекши оказались в Игарке. Это город у Полярного круга, где полгода царит полярный день (солнце не заходит), а полгода — полярная ночь. — Поначалу отец было рабочим — на берегу делал лодки, но потом его призвали в армию — матросом на корабль. Потом отец в Игарке десять лет проработал в конторе бухгалтером. Так как он был образованным, окончил гимназию, знал несколько языков. Там, в конторе, отец познакомился с моей мамой Ниной, которая была счетоводом. Они поженились. Позже мама работала в магазине. Моя мама по национальности была финкой, ее отец и мать умерли от голода во время блокады в Ленинграде. Нине было 14 лет, когда ее вместе с другими детьми эвакуировали через Ладожское озеро на машинах и довезли до самой Сибири. Мы у нее спрашивали: — Тебя ведь не депортировали, ты могла сойти на любой станции? А она только отвечала: — Куда везли — туда и ехали. В итоге она попала в Дудинку, которая еще севернее — за Полярным кругом. Дальше населенных пунктов уже не было. Позже она приехала в Игарку, где находился мой отец — там они и познакомились. Спустя десять лет работы в Игарке отца перевели уже в южную часть — Подтесово, где находился судоремонтный завод. На заводе он числился заместителем главного бухгалтера — должность главного бухгалтера занимать не мог, так как был депортированным. Ездил в Красноярск сдавать отчеты, и потом каждый вечер нужно было отмечаться в милиции, чтобы он никуда не сбежал. На этой работе была очень большая нагрузка — отец дни и ночи проводил на заводе. Спустя два года он заработал инфаркт и пережил клиническую смерть, — рассказывает Леонид.
— Пережившие клиническую смерть обычно рассказывают о том, что видят «другой» мир. Рассказывал ли вам отец что-то подобное?
— поинтересовалась я. — Да, рассказывал. Что там, на самом деле, все как в жизни, только намного ярче. Как это случилось? В тот день работников завода отправили в колхоз. Колхоз находился на другом берегу Енисея — все ждали теплоход. Отец сказал, что если бы он поехал на другой берег, живым бы точно не вернулся, так как там не было медиков. А потом пришел один курьер, принес документы на подписание, и отец вернулся на завод, чтобы их подписать. А остальные уехали в колхоз. Отец остался в конторе один, вскоре у него случился инфаркт, и он потерял сознание. И тут совершенно случайно в контору зашел друг моего отца — тоже депортированный, из Краславы. Зашел и видит — Хенрик лежит без сознания, вызвал врача. Приступ удалось купировать. А ночью в больнице у него остановилось сердце. И снова по счастливой случайности в палате не спал один пациент — он и вызвал врача. В тот день дежурила главврач. Она подключила Хенрика к кислородному баллону и стала делать массаж сердца там же, в палате. Отец рассказывал, что он словно вылетел из своего тела и наблюдал за всем сверху: «Я понимал, что там, внизу — я, но мне себя совсем не было жалко. Это тело не вызывало у меня никаких эмоций». И тогда он полетел навстречу светлой дороге, где встретил своего отца (моего дедушку Яниса Мекша), умершего год назад. И дедушка тогда сказал моему отцу: «Как хорошо, что ты пришел — в этом мире гораздо лучше!» Но отец сказал, что ему нужно возвращаться — там его ждут двое детей, жена и мать, которых надо содержать. И он снова очутился в своем теле. Врачи обрадовались, что смогли спасти ему жизнь. Когда отец очнулся, его отношение к жизни кардинально изменилось. Во-первых, он понял, что смерти не нужно бояться; во-вторых, если тебе дан такой шанс остаться в этом мире, нужно радоваться каждому мгновению жизни. После инфаркта отцу дали инвалидность. Если бы у отца было все хорошо со здоровьем, возможно, мы бы и остались там, в Сибири, — говорит Леонид.
— А какие ваши личные воспоминания о Сибири?
— Помню, что у нас была корова — я пил молоко, был не худеньким парнишкой. Бабушка у нас была швеей — шила нам с сестрой одежду. Наверное, мы бы и не вернулись в Латвию, если бы не здоровье отца. Воспоминания? Я все помню, могу даже дом нарисовать, где мы жили — помню, где были кровати, где стоял стол, хотя мне на тот момент было всего три года. Друг отца ездил охотиться на моржей, у меня дома еще хранится один бивень — это была моя игрушка в детстве. Я помню, как мы жили в Игарке, мне тогда было три года. На Новый год кто-то привез яблоко. Тогда я его впервые попробовал и сказал, что оно кислое и невкусное. Как такое вообще можно есть? Чтобы мы получали хоть какие-то витамины, нам давали грызть сырой картофель. Я говорил, что картошка гораздо вкуснее яблока. В целом, у меня остались только хорошие воспоминания о детстве, ничего плохого. Но тетя Валентина в своих воспоминаниях описала все тяготы и горести, которые они пережили в Сибири: то, что они умерли бы от голода, если бы не кедровые орехи, что они бы не выжили без них. Работая в колхозе, они ели листья конского щавеля. В колхозе ничего не платили, все страдали от сильного голода. В 1957 году мои родители поехали в Латвию — посмотреть, что там происходит, а на следующий год мы уже все туда переехали. Тетя Валентина вернулась спустя год. Мы приехали в Латвию в 1958 году. 25 июня мне исполнилось шесть лет. Помню, как я сидел в кустах возле дома и ждал, когда на стол поставят торт со свечами. Сначала мы жили у родственников в Андрупене, у сестры моей бабушки Юлии Муране (в девичестве — Немцовой).
— Как сложилась ваша жизнь в Латвии?
— Сначала я учился в Резекненской средней школе № 1, потом окончил Рижский строительный техникум. После техникума я пошел в армию. После службы я встретил свою жену Майю, которая родом из Рудзатов. Что касается работы, я много лет проработал на Резекненском молочноконсервном комбинате, ремонтировал автоматику. А отец работал на комбинате главным экономистом. Когда молочноконсервный комбинат закрыли, я работал в больнице инженером по медицинскому оборудованию, пока не вышел на пенсию.
— Спасибо за беседу! Здоровья и удачи вам!
«МЫ ТОЖЕ БЫЛИ В ЧЕРНОМ СПИСКЕ»
25 марта — в День памяти жертв коммунистического террора — цветы к памятнику «Едины для Латвии» возлагали и репрессированные, и должностные лица, и горожане.
С цветами пришла и Регина НОВИКА — учительница на пенсии, которая всю жизнь проработала в Зосненской школе, обучая детей латышскому языку и литературе. Сейчас она живет в Резекне.
Там, у памятника, она поделилась своими воспоминаниями о событиях 25 марта, когда происходила депортация.
— Нынешнему новому поколению слово «репрессии» ни о чем не говорит — это нужно пережить самому. Я хорошо помню тот день — 25 марта. Я тогда училась в Малтской средней школе, жила у одного хозяина неподалеку, в центре. Утром он меня разбудил и говорит: «Людей вывозят…». Я мигом вскочила с постели. Было страшно, что мою семью вывезут, а я останусь. Главное, что мы уже были в том черном списке. Мы и наш сосед Янис Микелис. Дело в том, что у моего отца и соседа были молотилки. Значит — кулаки. К тому же, молотилки с мотором. Поскольку мы уже знали, что занесены в тот список, у нас уже были насушены сухари и подготовлена одежда. В те времена был такой парторг — Поляков. Царствие ему Небесное! В те времена парторги были в основном деклассированными элементами — пили. А этот приехал с семьей, может, он был раненый, жил в поселке Майзики, в доме Мизовских. Можно сказать, на самой окраине поселка в сторону Лузнавы. Потом этот дом перевезли в Зосну и обустроили интернат Зосненской школы. Тогда этот дом был еще новым. А Мизовские, вероятно, сбежали, когда немцы отступали. И вот однажды вечером Поляков пришел к соседу Микелису, а потом — и к нашему отцу и сказал: «Мальцы, одно спасение — подавайте заявление в колхоз. Это государственная политика». Он пояснил, что отказ от вступления в колхоз — это хуже. «Это произойдет. Вы подвергаете опасности самих себя и свои семьи», — сказал Поляков. И тогда мой отец с соседом пошли в сельсовет, который находился в Бондарах, и написали заявление, чтобы их приняли в колхоз. Это было до 25 марта. Их заявления приняли в сельсовете. Но мы все равно не верили, боялись, — рассказывает Регина Новика. — Вы из Малты пешком добрались до Майзиков?
(От Малты до поселка Майзики по большой дороге около 18 — 19 километров, напрямую — 12. —
Примечание автора
). — Да, отправилась пешком. А на горе Шпели встретила Александрину Яшу из поселка Бондари и свою соседку Эмилию Микеле. Они на телеге ехали. Увидели меня и спросили: «Куда бежишь?» Я говорю: «А вы куда едете?» «В Розентовский костел». «Какой костел?! Людей вывозят…» Они развернули лошадь, и мы поехали домой. Помню, когда я забежала домой, было около 10 часов. Домочадцы удивились — откуда я взялась, и что случилось? «Людей вывозят…» Вот так мы и просидели и всю ночь, одетые. С собранными вещами. Слава Богу, нас не вывезли.
— У вас была большая семья?
— Отец Александр, мать Вероника, и девятилетняя младшая сестра Анастасия. Я сейчас у сестры в городе и живу.
— А соседей Микелисов тоже не тронули? Какая у них была семья?
— Нет! У Яниса Микелиса была жена Эмилия (сама она из Андрупене) и трое детей — Янис (уже умер), а Ольга и Антон живут в Риге. Вот только Антон стал Юрисом — ему это имя больше нравилось. Имя Антон, наверное, казалось ему старомодным… Слава Богу, депортация обошла нас всех стороной.
— Колхоз забрал у вашего отца и соседа молотилки?
— Да, забрал. У Микелиса молотилка была даже лучше нашей. Главное, что оба агрегата были с моторами. У нас было всего 15 гектаров земли. Всего! А у Микелиса еще меньше, может, еще какая-то часть озера Смаганю. А вот все дело было в этих молотилках. Я вот иногда думаю: если бы тогда не пришел Поляков… Знаете, как все тогда были против вступления в колхозы.
Первый колхоз (названия не помню) находился в Бондарах, центр был в доме Анели, здесь был сельсовет (
дом на снимке
). Потом колхозы начали объединять. Названия менялись. А события 25 марта так напугали людей, что они сами начали вступать в колхоз. Не знаю, куда потом уехал Поляков. А остальные парторги были — ой-ой-ой…
— В каком классе вы учились, когда началась депортация?
— Наверное, в 10-м. Я 1933 года рождения, тогда мне было 16 лет. Конечно, когда на другой день я не появилась в школе, все подумали, что меня тоже забрали. Янис Ринкевич из Пуши учился со мной в одном классе. Его и еще одну мою одноклассницу вывезли. А в школу я вернулась, наверное, спустя неделю. Потом я целый месяц каждый день ходила пешком в Малту, все боялась, что могут депортировать. А обувь тогда, знаете, какая была? Ботинки — «танки» — очень тяжелые… Потом я училась в Даугавпилсском педагогическом институте, а окончила Латвийский университет в Риге, так как в Даугавпилсе ликвидировали языковой факультет.
— Спасибо за беседу!
Айя МИКЕЛЕ-СТРУШЕЛЕ
Фото автора и из семейных альбомов
Komentāri