Есть у Иосифа Бродского стихотворение, которое мне кажется необыкновенно родным – резекненским. По замыслу автора, оно предполагает другой город. Но для меня, в личном, так сказать, плане, стихи – сугубо мои. Потому и легко уводят в Резекне тех далёких лет, когда Латгальская была ещё булыжной. Да и называлась она иначе. О ней, родимой, написал другой русский поэт – написал об улице, названной в честь трудного дня
запылённых советских солдат,
прошедших усталыми ротами
за немногими долгими годами… (1)
Понятно, что за годами войны: ведь только у неё и могли быть «долгие годы»! Булыжником был вымощен и поворот за костёльной оградой направо, в проулок, который неожиданно оказывался тупиком, а точнее – обширным двором. В глубине его за купами белых роз виднелся краснокирпичный, как и костел, дом ксендза. К нему вела посреди кустов жёлтой акации аллея, устланная гладкими бетонными плитами. На переднем же плане возвышался двухэтажный деревянный дом причта, обитый толью. К тому времени, о котором вспоминаю, дом был уже заселён людьми, не имеющими к костёлу
(2)
никакого отношения. Разве что дворника можно было считать ещё как-то к нему причастным. Такими же жильцами
уплотнили
(советское словечко!) ксендза, отняв у него половину дома. Так повсеместно поступала новая послевоенная власть. Но я, 6-7-летний малыш, ничего об этом не знал, да и не смог бы понять, даже если б кто-то попытался мне эту
метаморфозу
объяснить. Я просто жил, возрастал и удивлялся миру сему. Костёл мне казался сказочно высоким – доставал своими шпилями до самого неба! И двор был огромен, и деревья (в основном липы) за каменной костёльной оградой были ему под стать. А за костёлом для нас, малышни, вполне хватало места для футбольного поля. Жил я с дедушкой Матвеем Никитичем и бабушкой Анной Панфиловной, и с дядей Николаем
(3)
, маминым братом, в большой, как мне тогда представлялось, квартире на первом этаже, состоящей из комнаты метров 20-ти и примерно вдвое меньшей кухни. Квартира имела отдельный, с высоким бетонным крыльцом, вход. У крыльца дедушка разбил клумбу с георгинами. Рядом он соорудил лавочку, но я предпочитал сидеть на крыльце, особенно любил это делать в воскресные дни, когда двор заполняли запряжённые в телеги лошади. Ими я не мог налюбоваться. Однажды подошёл к ним ближе. Сельчанин мне что-то сказал по-латгальски, но, видя, что я его не понимаю, тотчас перешёл на русский: – Не бойся, мальчик! Покорми лошадку! Я вытащил из телеги пучок сена и протянул его к лошадиной морде. Лошадь аккуратно взяла губами сено из моей руки. То-то было счастье! Я лошадок нежно любил, и мне казалось естественным, что все любят меня. Как же иначе? Ведь я тоже всех люблю! Дышал я, можно сказать, воздухом любви. Когда ксёндз встречал меня в аллее, то любовно клал свою ладонь на мою голову, словно гладил. Я принимал эту ласку как должную. А ведь это, как теперь понимаю, было не что иное, как священническое благословение! Если же встречал меня седой органист Пётр Антонович
(4)
, то непременно угощал конфетой. Повзрослев, я, кажется, понял, почему ко мне он был расположен особенно тепло. Отец трёх дочерей, он во мне видел сына, о котором когда-то мечтал. Однажды Пётр Антонович позвал меня с собою в костёл. Мы взошли по высоким ступеням в притвор и по сумрачной винтовой лестнице поднялись наверх. Органист, усадив меня на низкую скамеечку, сел к органу. Затем он опустил пальцы на клавиши – и воздух волшебно зарокотал! Я был потрясён, заворожённо слушал и не мог оторвать глаз от туфель, будто бы самостоятельно нажимающих на педали. Гармоничный рокот того органа я запомнил на всю жизнь. После я заходил в костёл без боязни и на правах своего по нему гулял. Рассматривал висевшие на стенах картины «Страстей Христовых», подолгу простаивал перед изображением всадника на белом коне – Георгия Победоносца. И, насколько помню, никто меня не останавливал, не делал замечаний – любовь царила и здесь. В последний свой приезд в Резекне (в 2015 году) я зашёл в пустой в это время костёл и, гуляя по нему, не смог удержать слёз. Мне показалось, что помещение костёла уменьшилось, как бы съёжилось. Почти недосягаемый для детского взора деревянный потолок стал заметно ниже. А больше всего опечалило, что с потолка исчезли крылатые детские головки – когда-то такие родные! Исчезли деревья, окружавшие костёл, исчез и дом, в котором прошли мои детские годы. Вместо двора теперь асфальтовая площадка. Перестроенный (нарастили два этажа) дом ксендза, огороженный высокой металлической оградой с камерами наблюдения, стал резиденцией епископа. А на месте сада, принадлежавшего ксендзу, и огородов жильцов – сплошной подстриженный газон. Исчез тот уютный и добрый мир! Но это вовсе не перечёркивает стихотворения, которое и по сей день остаётся для меня родным – резекненским:
Сверни с проезжей части в полу –
слепой проулок и, войдя
в костёл, пустой об эту пору,
сядь на скамью и, погодя,
в ушную раковину Бога,
закрытую для шума дня,
шепни всего четыре слога:
– Прости меня. (5)
И Господь, приняв покаянную печаль, конечно же, простит.
ПРИМЕЧАНИЯ
1) Из стихотворения Евгения Шешолина «Рельеф», с посвящением: «Родному городу». Речь об улице «17 июня»
2) Ныне кафедральный собор Святейшего Сердца Иисуса.
3) Алексеевы.
4) Сарканис.
5) Dominikanaj («Доминиканцы» (лит) – костёл в Вильнюсе) – последняя (7-я) часть стихотворного цикла Иосифа Бродского, посвящённого Томасу Венцлова, «Литовский дивертисмент».
Георгий КУЛИКОВ
Komentāri