— Жень, это кто? — Это божья коровка. — А чего божья? — Так называется. Ты ее не дави, ей песенку спеть надо: «Божья коровка, улети на небо, дам тебе хлеба…» — А потом? — А потом она улетит. Мы с братом стоим на крыльце посреди солнечного летнего дня. Жужжат осы, пахнет жасмином, в палисаднике пышно расцвели пионы. А божья коровка все не хочет улетать с моей ладошки… И вот уже другое утро – зимнее, с разрисованными морозом окнами. Неяркий солнечный луч упал на синеву бумажного океана – и ленивый сом шевельнул усами, а жемчужная чешуя форели засверкала всеми цветами радуги… Стоит только повернуть голову – и ты, как во сне, попадаешь в другой бумажный океан – на карте мира. Утро взрывается телефонным звонком, и теперь уже ясно, что это не сон. Рыбы на стене висят огромным синим окном плаката, а рядом – весь мир на потрепанной карте… — Мама, а можно во двор? — Холодно сегодня, нельзя. — А почему Жене можно? — Женя уже большой. А ты маленькая. Наше с братом раннее детство прошло в домике, где размещалась инспекция рыбоохраны. Над детскими кроватками висел огромный застекленный плакат «Промысловые рыбы СССР» и карта мира, а когда рыбинспекторы со всей Латгалии собирались на совещания, мама перемещала нас, детей, в другую комнату – мужчины много курили. Папиросный дым, телефонные звонки и споры…Но когда производственные страсти утихали, отец был не прочь похвастаться перед сослуживцами способностями сына. Четырехлетний Женя без запинки отчеканивал названия всех промысловых рыб – сверху донизу. Потом в ход шла географическая карта – гости только диву давались, как большеглазый дошкольник умудряется запомнить названия государств и их столицы. — Женя, столица Испании? — Мадрид! — Португалии? — Лиссабон! — А он не подглядывает? — Да он еще читать не умеет! Умение читать тоже пришло к нему рано, лет до пяти, а до той поры все запоминалось на слух. И то ли услышанное по радио, то ли прочитанное отцом, Женя очень любил стихотворение Симонова «Сын артиллериста» и рассказывал его, выразительно произнося каждое слово: — Держись, мой мальчик — на свете Два раза не умирать! Ничто нас в жизни не может Вышибить из седла! Такая уж поговорка у майора была… А еще поэмы Некрасова – и про дедушку Якова, у которого «товара всякого», и про генерала Топтыгина. Но любимое – «Мужичок с ноготок». Маленький Женя умилял слушателей до слез: — В больших сапогах, в полушубке овчинном, В больших рукавицах, а сам – с икоток… Ярко-зеленая трава футбольного поля, стайка мальчишек на нем. — Эй, ты куда? А ну, пошла отсюда! — Это моя сестра! — Пусть чешет отсюда! Мешает! — Она будет мячи подавать! Невероятная гордость – мне дали поручение, а на стадионе играет мой брат! И какое же счастье, когда мяч улетает за линию поля – я со всех ног несусь за ним, падаю, оббиваю коленки, но беру мяч в руки и бросаю игрокам, краешком глаз следя за братом – доволен ли он мной? — А почему Женя ходит в школу, а я не хожу? — Потому что он большой, а ты маленькая. Вытерпеть это невозможно. Остается только тайком прикасаться к его вещам – деревянному пеналу, учебникам в бумажных обложках и совсем уж загадочному предмету – чернильной ручке, которая так и норовит испачкать. Но тетради у брата аккуратные, без помарок… Родительские собрания в Женином классе – бальзам на мамину душу. По всем предметам у брата – только «5». Я, верная мамина спутница, сижу за партой вся пунцовая от гордости, когда учительница произносит нашу фамилию. И когда знакомые интересуются у мамы успехами брата в школе, я успеваю вставить свое слово: — Женя у нас учится, как Ленин! «Пятерки», в крайнем случае – «четверки» не выводились из его дневника до самого окончания школы. В первом классе учительница Вера Ивановна не знала, чем занять Женю Шешолина, когда его одноклассники складывали буквы в слова. Лишь в старших классах кроме «пятерок» в дневнике стали появляться замечания. В основном – «Спорил с учителем». Брат много читал и на все имел свою точку зрения… Перрон вокзала, скорый поезд. Мамины слезы и снова – моя гордость, смешанная с завистью: брат уезжает учиться в Ленинград. А потом – очень частые письма, и в одном из них – стихи, посвященные маме, отцу, мне… По-юношески незрелые, наивные, эти строки были нам очень дороги и казались верхом совершенства: оказывается, Женя – поэт! Теперь в каждом письме я жду его стихов, а мама с гордостью носит их на работу и читает соседям. Даже отец показывает стихи знакомому журналисту, и Женю печатают в городской газете… Потом, уже студенткой, я ждала его писем со стихами из Пскова – они прилетали и в Ригу, и в Резекне часто, и всегда были наполнены теплотой, а стихи становились все тоньше и глубже. Когда же мне довелось изучать в университете персо-таджикскую литературу, в каждом письме я получала от брата жизнеописания Низами и Саади, Хайяма и Джами – с Жениным личным взглядом, с примерами из творчества… На семинарах я блистала благодаря брату. Женя был первым, кто прочел и мои собственные стихи. Позже, уже будучи участницей литературной студии при редакции рижской газеты «Советская молодежь», я все равно больше всех доверяла ему и отправляла на его суд свои «творения». В своих длинных письмах из Пскова он не только оценивал мои стихи, объяснял, что хорошо и что плохо – он еще и следил за моим литературным самообразованием, рекомендовал то, что не входило в программу филфака в 80-е годы. Набоков и Бродский, Солженицын и Войнович – этих авторов я открыла для себя благодаря Жене. Где бы он ни бывал – в далекой Средней Азии или в переулках Москвы, всегда подавал домой весточку – то с яркими видами местных красот, то снова со стихами. Любил поезда, любил чувство дороги… — Мама, а почему Женя говорит, что он на поезде ездил? А я почему с ним не ездила? — Тебя тогда еще не было. Мне, шестилетней, это казалось несправедливым. Он уже на поезде ездил, а меня еще не было. Где же это я была? И мне становилось страшно. Теперь я есть, а его нет. Это страшно. И несправедливо. Легче думать о том, что он уехал куда-то на поезде. Далеко-далеко.
Высокое крыльцо мне не забыть вовек…
Я счастлив, мне семь лет, я сам себя катаю…
Но что-то смутно помню, что-то знаю…
Сейчас лежит такой же мокрый снег.
Я помню стук шагов с высокого крыльца;
следов не будет, ухо не обманет,
и время за собой меня поманит,
и медленно уйдет походкою отца.
Маме
1
Когда бежит дорожка до дубравы,
я просто так немножко постою,
и чудится, что северные травы
припоминают молодость твою.
Прожить бы вместе, у простой лучины
пережидать на кухне вечера…
Прошел июнь, почти неразличимы,
как в облаке, в тумане хутора.
Зачем вокруг смородины — крапива?
Про всё – про всё, как сказку, расскажи!
…Вчера мне снилась пепельная ива
и одинокий василек во ржи.
2
…И снилось мне, что я — дитя,
что небо, на меня летя,
холодным пламенем пылает,
и в нем судьба моя сгорает,
но защищают от огня
глаза любовью неизменной, –
единственные во вселенной,
направленные на меня.
На польском кладбище, венчая прах,
В шиповниках и липе мягколистой
Стоит на горке ангел золотистый
С потрескавшейся краской на крылах.
Печет, и небосвод как будто чистый,
Но сквозь находчивый и зоркий страх
В раздвоенных неверящих умах
Он не взлетит, смиренный и лучистый.
Колючий куст посланцу неба в рост,
И памятник, как наши деды, прост:
Он занял место без боязни, точно.
И вот уже в душе заговорил
Спокойный голос, — тихо,
непорочно, –
Одной из зарастающих могил.
1984
А сердце щемит,
как звенит колокольчик с небес, —
То знак, что в тебе мир
над пропастью страшной воскрес, —
Письмо по прямой,
без утайки и жалости без, —
И сердце щемит,
как звенит колокольчик с небес.
Уже повстречаешь на станции
пыльных цыган,
Еще до Египта летит лебедей караван,
Еще, словно в детстве,
тебя ослепляет экран,
И снятся волшебные вещи
полуденных стран.
Еще из тайги, из далеких и сонных болот
Ночами тревожит,
ночами тебя стережет,
И что-то такое порой в человеке грядет,
Где путника вряд ли хоть кто-то
когда-то найдет.
Но далее – дебри, где ждать чудеса наугад,
Но далее – дебри сомнений,
покинутый сад, —
Ты будто вернулся и сладко,
мучительно рад,
Но четко и строго созвездья
углами горят.
То сердце простое просило
хоть знака с небес,
И вот защемил,
зазвенел колокольчик с небес;
Так будет, — я помню,
и вот серебрится с небес, —
То сердце щемит, как звенит,
колокольчик с небес.
Fides implicita
Памяти бабушки Марии
По пеплу лет — так холодно! – пройди, –
Тебя ведь не пугало заблудиться.
О Езус, сохрани и огради; —
Как быстро солнце за Двину садится!
Тропинка зарастает впереди,
И ночь, как в детстве, на тебя косится.
Где пепельные косы на груди?
Одна осталась тонкая косица.
И, забываясь, вспоминает: «Внук
На днях уже пошел, наверно, в школу,
А мне все помолиться недосуг…»
А по дороге к белому костелу
Шагов не слышно и взошла трава,
Стоят березы, затаив слова.
Стихи российского поэта, актера Псковского «Театра Слова»
Владимир Луцкер
Шелест. Шепот. Привкус горький.
Строчка слухом след берет:
Переулок Козий Брод,
Переулок Хлебной Горки –
По течению Псковы.
За Двиною, за Шелонью –
Царство Леты, Там Шешолин
Вьет стихи из снов травы.
Нижет звуки в ожерелья.
Нежит памятью слова.
Первый снег на Покрова
По листве.
Ах! Женя, Женя!
В напряжении строки –
Сопряжение и упряжь;
Роскошь, ветошь, ретушь, пустошь –
Неподвижные зрачки!
Просочась сквозь сита вод,
Мимо стражи Царства Тени,
Строчкою привет от Жени…
Слышишь? Слышишь? —
Он живет!
Komentāri